— Как ты будешь делать кофе в потемках?
— Не знаю, — сказала Мага, расставляя чашки. — Только что был какой-то свет.
— Зажги лампу, Рональд, — сказал Оливейра. — Она под твоим стулом. Просто поверни абажур, классический способ.
— Идиотизм какой-то, — сказал Рональд, и никто не понял, относилось ли это к способу включения лампы или к чему-то еще. Свет унес фиолетовые шары, и Оливейра почувствовал вкус сигареты. Сейчас ему было и вправду хорошо, он согрелся, и скоро они будут пить кофе.
— Иди сюда, — сказал Оливейра Рональду. — Тебе здесь будет лучше, чем на стуле, у него в сиденье что-то острое, так и втыкается прямо в задницу. Вонг включил бы его в свою пекинскую коллекцию, я уверен.
— Мне и здесь хорошо, — сказал Рональд. — Если мы правильно поняли друг друга.
— Тебе там неудобно. Иди сюда. Если вообще эти две сеньоры сделают нам когда-нибудь кофе.
— Посмотрите на этого крутого мачо, — сказала Бэбс. — Он что, всегда такой?
— Почти всегда, — сказала Мага, не глядя на него. — Помоги мне, вытри этот поднос.
Оливейра подождал, когда Бэбс начнет свои обычные комментарии насчет того, как готовить кофе, и когда Рональд сполз со стула и оказался вплотную к нему, он сказал ему на ухо несколько слов. Грегоровиус, который их слышал, включился в разговор о кофе, и реакция Рональда потонула в похвалах мокко и сетованиях по поводу исчезающего искусства его приготовления. Потом Рональд снова сел на стул, как раз когда Мага протягивала ему чашку кофе. В потолок тихо стукнули два, нет, три раза. Грегоровиус вздрогнул и выпил кофе залпом. Оливейра с трудом сдерживался, чтобы не расхохотаться, отчего желудочный спазм, может быть, мог бы и пройти. Мага было словно чем-то удивлена, она в потемках переводила взгляд с одного на другого, а потом стала шарить на столе в поисках сигарет, будто хотела уйти от чего-то, чего она не понимала, как иногда бывает во сне.
— Я слышу шаги, — сказала Бэбс, подражая интонациям Блаватской.[339] — Этот старик, должно быть, сумасшедший, с ним надо соблюдать осторожность. Однажды, в Канзас-Сити… Нет, это кто-то поднимается по лестнице.
— Я слышу все, что происходит на лестнице — сказала Мага. — Мне ужасно жалко глухих. — Мне сейчас кажется, что я рукой ступаю по ступенькам, с одной на другую. В детстве я получила десятку за одно сочинение, я написала историю про один маленький шумок. Очень симпатичный шумок, он приходил и уходил, с ним случались разные вещи…
— А я наоборот… — сказала Бэбс. — О’кей, о’кей, перестань меня щипать.
— Душа моя, — сказал Рональд, — помолчи секунду, чтобы мы могли понять, чья это поступь. Да, это король красок, это Этьен, великая бестия Апокалипсиса.
«Как он спокойно все принял, — подумал Оливейра. — Лекарство Рокамадуру полагалось, кажется, в два часа. У нас еще больше часа». Он не понимал и не хотел понимать, зачем нужна эта отсрочка, отрицание того, что уже известно. Отрицание, отрицательный… «Да, все равно что отрицание той действительности, какой-она-должна-быть, то есть… Не впадай в метафизику, Орасио. Alas, poor Yorick, ça suffit.[340] Раз я не могу этого избежать, мне кажется, будет лучше, если мы включим свет и выпустим это известие, как голубя. Отрицание. Полная инверсия… Скорее это он один тут живой, а мы все умерли. Напрашивается простое предположение: он убил нас за то, что мы повинны в его смерти. Повинны, то есть являемся пособниками определенного положения вещей… Ох, мой дорогой, куда тебя занесло, ты как осел, у которого перед носом размахивают морковкой. Это и правда Этьен, не кто иной, как он, великая бестия от живописи».