— Странно, — сказал Рональд. — В любом случае было бы глупо отрицать действительность, даже если мы не понимаем, какая она. Давай установим ось между верхом и низом. Разве она не может помочь нам понять, что происходит на ее концах? Со времен неандертальцев…
— Слова ради слов, — сказал Оливейра, еще больше опираясь на плечо Этьена. — Вы обожаете доставать их из шкафа и выпускать, чтобы они летали по комнате. Действительность, неандертальцы, — смотри, как они играют, как залезают в уши и скатываются вглубь, будто с горки.
— Это точно, — мрачно сказал Этьен. — Поэтому я и предпочитаю краски, с ними у меня больше уверенности.
— Уверенности в чем?
— В результате.
— В любом случае это результат для тебя, но не для консьержки Рональда. Старик, твои краски не надежнее моих слов.
— По крайней мере, краски не стремятся ничего объяснять.
— И тебя устраивает, что они ничего не объясняют?
— Нет, но в то же время от того, что я делаю, дурной привкус пустоты становится чуточку меньше. По сути, это и есть лучшее определение Homo sapiens.
— Это не определение, а утешение, — вздыхая, сказал Грегоровиус. — На самом деле все мы похожи на комедийную пьесу, которую смотришь начиная со второго действия. Все очень мило, но ничего не понятно. Актеры говорят и действуют неизвестно почему и зачем. Мы проецируем на них собственное невежество, и они кажутся нам безумцами, которые входят и выходят с убежденным видом людей, которые знают, что делают. Кстати, это уже сказал Шекспир, а если не сказал, то должен был сказать.
— Мне кажется, сказал, — вставила Мага.
— Точно, сказал, — подтвердила Бэбс.
— Вот видишь, — сказала Мага.
— И о словах он тоже говорил, — произнес Грегоровиус. — Орасио просто придал проблеме диалектическую форму, если можно так выразиться. В духе Витгенштейна,[351] которым я восхищаюсь.
— Не знаю такого, — проговорил Рональд, — но вы должны согласиться, что проблему действительности вздохами не решить.
— Кто знает, — отозвался Грегоровиус, — кто знает, Рональд.
— Ладно, оставим поэзию до другого раза. Я согласен, не надо доверять словам, но ведь на самом деле слова рождаются из чего-то другого, из того, что мы собрались сегодня здесь и сидим при свете ночника.
— Говорите потише, — попросила Мага.
— Я и без слов знаю и чувствую, что сижу здесь, — настаивал Рональд. — Это я и называю действительностью. Даже если, кроме этого, ничего больше нет.
— Прекрасно, — сказал Оливейра. — Но только нет никакой гарантии ни для тебя, ни для всех прочих, что эта действительность существует, если ты не переведешь ее в концепцию, а оттуда в убеждение, в работающую схему. Простой факт, что ты сидишь от меня слева, а я от тебя справа, превращает реальность по меньшей мере в две реальности, и заметь, я ни во что не углубляюсь и не указываю тебе на то, что мы с тобой два существа, которые абсолютно не могли бы общаться между собой, если бы не смысл слов и вещей, то есть то, чему серьезный человек доверять не должен.