— Tous des cons! — разорялся старик на лестничной площадке, — Bande de tueurs, si vous croyez que ça va se passer comme ça! Des fripouilles, des fainéants. Tas d’enculés![361]
Как ни странно, он кричал не так уж громко. В приоткрытую дверь голос Этьена, будто стукнувшись о его слова, влетел в комнату: «Та gueule, pépère».[362] Грегоровиус схватил Рональда за руку, но полоска света, падавшая из комнаты, помогла ему различить, что старик и в самом деле очень стар, так что он ограничился тем, что несколько раз потряс кулаком у него перед носом, все менее и менее убедительно. Раз или два Оливейра взглянул на кровать, на которой неподвижно лежала Мага, укрытая покрывалом. Она судорожно всхлипывала, уткнувшись лицом в подушку, как раз в том месте, где раньше лежала головка Рокамадура. «Faudrait quand même laisser dormir les gens? — говорил старик. — Qu’est-ce que ça me fait, moi, un gosse qu’a claqué? C’est pas une façon d’agir, quand même, on est à Paris, pas en Amasonie!»[363] Его перекрыл голос Этьена, который в чем-то убеждал старика. Оливейра подумал, не так уж сложно подойти к кровати, наклониться и тихо сказать Маге какие-нибудь слова. «Но я бы сделал это только ради себя, — подумал он. — Она сейчас далека от всего этого. А я бы спал спокойнее, хотя это всего лишь подходящие случаю слова. Все я да я. Я бы спал спокойнее, если бы сейчас поцеловал ее, и утешил бы, и сказал бы все, что ей уже и так сказали все присутствующие».
— Eh bien, moi, messieurs, je respecte la douleur d’une mère, — проговорил старик. — Allez, bonsoir, messieurs, dames.[364]
Дождь ручьями стекал по оконному стеклу, Париж, наверное, превратился в один сплошной мутно-серый пузырь, внутри которого медленно занимался рассвет. Оливейра направился в угол комнаты, где была его куртка, которая была похожа на расчлененный торс, пропитанный влагой. Он медленно надел ее, неотрывно глядя на кровать, будто ждал чего-то. Он вспомнил, как шел под дождем вместе с Берт Трепа, висевшей у него на руке. «„На что тебе прелести лета, замерзший в снегу соловей?[365]“ — вспомнил он с иронией. — Конченый человек, че, совершенно конченый. И курить нечего, черт». Теперь ему придется идти в кафе Бебер, в конце концов рассвет все равно будет премерзким, где бы он его ни застал.
— Ну и старик, просто идиот какой-то, — сказал Рональд, закрывая дверь.
— Он вернулся к себе, — сообщил Этьен. — Мне кажется, Грегоровиус пошел заявлять в полицию. Ты остаешься?
— Нет, зачем? Вряд ли им понравится, что в такой час в комнате столько народу. Пусть останется Бэбс, две женщины — это лучший аргумент в подобных случаях. Их это ближе касается, понимаешь меня?
Этьен посмотрел на него.
— Интересно знать, почему у тебя так дрожат губы, — сказал он.
— Нервный тик, — сказал Оливейра.
— Нервный тик и циничный вид как-то не вяжутся между собой. Я с тобой, пошли.
— Пошли.
Он знал, что Мага сидит на кровати и смотрит на него. Он засунул руки в карманы куртки и пошел к двери. Этьен попытался было преградить ему дорогу, но потом последовал за ним. Рональд, видя, что они уходят, сердито пожал плечами. «Это же полный абсурд», — подумал он. При мысли о том, что все на свете абсурд, ему стало не по себе, хотя он и не понимал почему. Он решил помочь Бэбс и, чтобы быть полезным, стал смачивать компрессы. В потолок снова застучали.
(-130)
29
— Tiens,[366] — сказал Оливейра.
Грегоровиус сидел около печки, закутавшись в черный халат, и читал. На стене, на гвоздике, висело бра, тщательно прикрытое газетой, которая уменьшала свет.
— Я не знал, что у тебя есть ключ.
— Остаточные явления, — сказал Оливейра, бросая куртку в тот же угол, что и всегда. — Я отдам его тебе, поскольку ты теперь хозяин дома.
— Только на время. Здесь слишком холодно, да еще этот старик наверху. Сегодня утром он ни с того ни с сего колотил в потолок целых пять минут.
— Это он по инерции. Все продолжается чуть больше того, чем следует. Вот я, например, поднялся сюда, достал ключ, открыл… Здесь бы надо проветрить.
— Холод кошмарный, — сказал Грегоровиус. — Пришлось двое суток держать окно открытым после окуривания.
— И все это время ты был здесь? Caritas.[367] Ну ты даешь.
— Не в этом дело, я боялся, что кто-нибудь из жильцов дома воспользуется ситуацией, займет комнату и начнет качать права. Люсия мне говорила, что владелица — какая-то чокнутая старуха и что некоторые постояльцы не платят годами. В Будапеште я читал лекции по гражданскому праву, такое из головы не выветривается.
361
Все бы дерьмо собачье! Банда уголовников, не думайте, я этого так не оставлю! Бездельники, бродят, шайка оборванцев!
363
Вы, наконец, дадите людям поспать? Что вы тут вытворяете, молодой человек, слишком много о себе воображаете, здесь вам Париж, а не какая-то Амазония!
365
*