Рональд немного подвинулся, поудобнее прижался к Бэбс и стал засыпать. Клуб, Осип, Перико, давай припомним: у всякого начала есть свой конец, зависть богов, яичница в сочетании с Оливейрой, основная вина лежала на этой долбаной яичнице, по мнению Этьена, не было никакой необходимости отправлять яичницу в помойное ведро, она была прелестного цвета позеленевшего металла, а Бэбс разорялась, что твой Хокусай:[410] яичница якобы воняла мертвечиной, как можно проводить заседание Клуба, когда рядом такая вонь, и вдруг Бэбс расплакалась, коньяк полился даже из ушей, и Рональд понял, что, пока они спорили о высоких материях, Бэбс в одиночку выдула больше половины бутылки коньяку, яичница была лишь поводом, чтобы его выблевать, и никто не удивился, а Оливейра меньше всех, что от яичницы Бэбс постепенно перешла к пережевыванию темы похорон, а оттуда, беспрестанно икая и «хлопая крыльями», перескочила непосредственно к младенцу, тут уже совершенно вывернувшись наизнанку. Напрасно Вонг раздвигал свою ширму улыбок, пытаясь просунуться между Бэбс и Оливейрой, который сидел с отсутствующим видом, напрасно раздавал похвалы изданию под названием «La rencontre de la langue d’oïl, de la langue d’oc et du franco-provençal entre Loire et Allier — limites phonetiques et morfologiques»,[411] подчеркивал Вонг, автор С. Эскофье,[412] книга чрезвычайно интересная, говорил Вонг, а сам, прилепившись к Бэбс, подталкивал ее в направлении коридора, но это не помешало Оливейре услышать, что он инквизитор, и тот поднял брови то ли от удивления, то ли от растерянности и перевел стрелку на Грегоровиуса, как будто тот мог объяснить ему смысл этого определения. Члены Клуба знали, что если Бэбс ринулась в бой — это будет прыжок с катапультой, такое уже случалось; единственный выход — взять в кольцо представительницу обвинения, ответственную за буфет, в ожидании, что время сделает свое дело, никто не может плакать вечно, вдовы снова выходят замуж. Однако делать нечего, пьяная Бэбс прорвалась сквозь нагромождения из пальто и шарфов соклубников и, выступив из коридора, жаждала свести счеты с Оливейрой, она улучила момент и снова назвала его инквизитором и подтвердила в слезах, что за всю свою собачью жизнь она не встречала никого, кто был бы таким подлым, бессердечным, таким сукиным сыном, таким садистом, негодяем, палачом, расистом, не имеющим ни капли порядочности, таким мерзавцем, такой дрянью, такой кучей дерьма, таким отвратительным типом и сифилитиком. Этот перечень доставил огромное удовольствие Этьену и Перико и вызвал противоречивые чувства у остальных, в том числе и у того, к кому она обращалась.
Это был циклон по имени Бэбс, торнадо шестого округа: круши все вокруг. Члены Клуба, не поднимая глаз, закутались в свои плащи и схватились за сигареты. Когда Оливейра смог наконец вставить слово, воцарилась тишина, как во время театральной паузы. Оливейра сказал, что небольшая картина Никола де Сталя[413] показалась ему прекрасной и что Вонг, вместо того чтобы доставать их какой-то книгой Эскофье, должен сначала ее прочесть и изложить, в чем там суть, на очередном заседании Клуба. Бэбс еще раз назвала его инквизитором, а Оливейра в тот момент, видимо, вспомнил что-то забавное, потому что улыбнулся. Бэбс залепила ему пощечину. Клуб принял срочные меры, Бэбс зарыдала в голос, Вонг мягко остановил ее, втиснувшись между ней и разозленным Рональдом. Клуб окружил Оливейру, так что он оказался вне пределов досягаемости для Бэбс, которой пришлось согласиться: а) сесть в кресло и б) принять носовой платок Перико. Кажется, именно тогда прозвучало что-то насчет улицы Монж, а потом пошла история Маги-самаритянки, и Рональду показалось — воспоминания прошедшей ночи виделись ему в полусне, окруженные огромным зеленым свечением, — что Оливейра спросил у Вонга, правда ли, что Мага снимает комнату на улице Монж, и, кажется, Вонг ответил, что не знает или что да, это правда, и кто-то, по всей вероятности Бэбс, сидя в кресле и шумно всхлипывая, продолжала оскорблять Оливейру, припечатывая его самоотверженностью Маги-самаритянки, которая дежурит у постели больной Полы, и тут, кажется, Оливейра рассмеялся, почему-то глядя на Грегоровиуса, и стал подробно расспрашивать о самоотверженности Маги-сиделки, и правда ли, что она живет на улице Монж, какой номер дома и прочие сопутствующие детали. Рональд вытянул руку и пристроил ее между ног Бэбс, которая недовольно заворчала, будто издалека, Рональду нравилось засыпать, затерявшись рукой на неведомом пространстве ее теплого естества, Бэбс — провокаторша, она ускорила распад Клуба, надо будет утром сделать ей за это выговор: так-не-делают. Значит, Клуб окружил-таки Оливейру, который стоял как у позорного столба, и Оливейра понял это еще раньше, чем сам Клуб, и он стоял в центре этого колеса пыток и смеялся с сигаретой в зубах, засунув руки в карманы куртки, а потом спросил (не кого-то именно, а глядя поверх голов), не ждет ли Клуб amende honorable[414] или чего-то в этом роде, а Клуб сначала не понял или предпочел не понять, кроме Бэбс, которую Рональд насильно удерживал в кресле и которая снова стала кричать про инквизитора, отчего и вовсе повеяло могилой в та-ку-ю позднюю ночь. Тогда Оливейра, который больше не смеялся и как бы вдруг приняв приговор суда (хотя никто его не судил, Клуб у них был не для этого), бросил сигарету на пол, раздавил ее ботинком, потом слегка повел плечом, уклоняясь от руки Этьена, которую тот нерешительно к нему протягивал, очень тихо, но непреклонно объявил, что выходит из Клуба и что Клуб, начиная с него и кончая всеми остальными, может катиться к такой-то матери.
410
*
411
Смешение наречий ойль, ок и франко-провансальского в долине Луары и Алье, фонетические и морфологические границы
412
*