— У него нож, — предупредила клошарка. — Надо не зевать, сразу стукнуть его чем-нибудь по башке. Тонио он пять раз пырнул, тот орал так, что в Понтуазе[424] было слышно. C’est cul, Pontoise,[425] — добавила она, о чем-то затосковав.
Новенький смотрел, как занимается рассвет над Вер-Галан, на иву, чья тонкая паутина ветвей показалась из тумана. Когда клошарка спросила, почему он дрожит в такой куртке, он пожал плечами и предложил ей еще сигарету. Они сидели и курили и поглядывали друг на друга с симпатией. Клошарка рассказала ему о привычках Селестэна, а новенький припомнил, как по вечерам они видели, как она обнимает Селестэна на всех скамейках и парапетах моста Искусств, на углу Лувра, под платанами, похожими на тигров, под порталами Сен-Жер-мен-л’Оксеруа, а однажды ночью на улице Ги-ле-Кер они целовались и тут же дрались, двое пропащих пьяниц, Селестэн был в блузе, какую носят художники, а клошарка, как всегда, была одета в пять или шесть одежек, сразу в несколько плащей и пальто, а в руках у нее было что-то вроде красной котомки, откуда торчали какие-то рукава и сломанный корнет, она была так влюблена в Селестэна, просто удивительно, выпачкала ему лицо помадой и еще чем-то жирным, и оба выглядели совершенно потерявшими голову, являя всему свету свою идиллию, но, когда они повернули на улицу Невер, Мага сказала: «Это она влюблена, а ему до нее дела нет», — и смотрела им вслед, а потом подняла с земли зеленый листок и накрутила его на палец.
— В это время не так холодно, — говорила клошарка, стараясь его подбодрить. — Пойду посмотрю, не осталось ли у Лафлера немного вина. Ночью винцо в самый раз. Селестэн принес два литра, вообще-то они мои, и сардины тоже. Нет, ничего не осталось. Вы-то одеты прилично, так что можете попросить литр у Хабеба. И хлеба, если получится.
Новоприбывший ей очень понравился, хотя в глубине души она знала, никакой он не новый, раз так прилично одет и может облокотиться на стойку в заведении Хабеба и заказать себе перно, и не раз, и никто не скажет, что от него плохо пахнет и всякое такое. Новоприбывший продолжал курить, рассеянно кивая, но мысли его были далеко. Знакомое лицо. Селестэн бы сразу его узнал, потому что Селестэн, что касается лиц…
— К девяти похолодает по-настоящему. Земля тут глинистая, от нее холод. Но мы тогда пойдем за супом, он вполне ничего.
(И когда их почти уже не стало видно в глубине улицы Невер, когда они, должно быть, дошли до того места, где грузовик сбил Пьера Кюри[426] («Пьера Кюри?» — спросила Мага, страшно удивленная и готовая узнать что-то новое), они неторопливо свернули на высокий берег реки и облокотились на лоток букиниста, хотя Оливейре лотки букинистов всегда казались катафалками в ночи, чередой гробов, некстати выставленных на каменном парапете, и однажды ночью, когда выпал снег, они, шутки ради, палочкой написали RIP[427] на всех жестяных лотках, но полицейскому их шутка совсем не показалась веселой, он им так и сказал, напомнив об уважении и о туризме, хотя при чем здесь был этот последний, было совершенно непонятно. В те дни еще был кибуц, по крайней мере возможность кибуца, можно было ходить по улицам, писать RIP на лотках букинистов и смотреть на влюбленную клошарку, это тоже входило в запутанный список дел, противоречащих общепринятым, всего того, что следует делать, — испытать и оставить за собой. Вот как оно было, а теперь холодно, и нет никакого кибуца. Разве что обмануть самого себя, пойти купить красного вина у Хабеба и устроить кибуц в духе Кубла Хана,[428] не обращая внимания на разницу между опиумной настойкой и винцом старины Хабеба.)
— Иностранец, — сказала клошарка, глядя на новое пополнение уже с меньшей симпатией. — Ну да, испанец. Итальянец.
— И то, и другое, — сказал Оливейра, делая мужественное усилие, чтобы выдержать исходивший от нее запах.
— Но работа у вас есть, это видно, — не могла не признать клошарка.
— Да нет. Я всего лишь приносил книги одному старику, но теперь мы больше не видимся.
428
*