«Как лучше всего брать город? — спросил он и сам же ответил: — Бескровно. Перекрыть подходящие к нему дороги, проходящую через него реку, заверить жителей в добрых намерениях и занять господствующие над ним высоты. Через какое-то время город сам откроет ворота. Хай-тек, армия и культура — вот вокзал, почта и телеграф Еврейского Государства. Вперед! Культура особенно важна», — сказал Теодор. Любитель изящной словесности, он утверждает, что есть в наличной культуре (высокой ее части) душок разложения. Это подгнивает старая основа еврейской государственности — идеализм социалистического толка, заменяясь прагматичным американским фундаментом. Наша культурная задача, сказал он, — внести в это новое капиталистическое общественное здание оптимистический дух. (Теодор говорит, что в студенческие годы с большим интересом изучал марксизм по первоисточникам.) Нам нельзя жаловаться на непонимание, я как раз думаю, сказал Теодор, что раскусили нас сразу. Так, в самом еще начале, когда мы были выбитыми из колеи ранимыми новичками, легко превращающими житейские неурядицы в национальные и государственные символы, мне запомнилась небольшая телевизионная пародия на нас: у входа в супермаркет стоял скрипач в легкоузнаваемом советском комплекте одежды, но в открытых местных сандалиях, надетых, однако, с носками, а не на босу ногу. Скрипач, не переставая водить смычком по струнам, иногда приподнимал ногу и вытряхивал песок из сандалии. Это было и безумно смешно, и безумно обидно, и ужасно похоже на нас. Теодор пояснил насчет слова «обидно»: человеку, укорененному в своей среде, и нужно, чтобы юмор был жестким, хлестким, бил в точку, а ему тогда едва ли не захотелось заплакать.
Все еще не готова к власти «русская волна» ментально, считает Теодор. Слишком много еще в ней такого подхода к жизни, который он определяет как оценочный. «Ха’ашо нам здесь или неха’ашо нам здесь? Можэт в Авст’алии луче?» — изображал радикальный сионист Борис этот подход, хотя на самом деле никто здесь так не говорит, он же употребляет по отношению к такому образу мысли выражения, целиком заимствованные из лексикона антисемитов. Теодор заявил еще, что нынешней волне русских евреев неплохо бы провести свои сорок лет в пустыне. Местные уроженцы все-таки воспитаны на конвейерно-американской системе ценностей, приучены к дискуссиям и спорам и не видят в них прелюдии к драке или глухой неприязни. Самый глупый из них набит с детства несложными, но оправдавшими себя тривиальностями и не станет нести той дичи и того злобного вздора, который выплескивается в изобилии дурнями из «наших», когда дело доходит до идеологии или политики.
— И вообще! Не хочу властвовать! — разошелся в конце беседы Теодор. — Хочу строить!
— Что же делать тем, у которых оценочная ментальость? — спросил его Аркадий.
— Помолчать какое-то время, — ответил за Теодора Борис, — а затем сделать вид, будто ее никогда и не было.
— А что делать славянскому элементу в вашей стране? — спросил я.
— Достаточно мы вливались в другие народы, — ответил мне Теодор, — пришло время принять приток пусть в небольшую, как Иордан, но собственную нашу реку. Без этого не бывает рек.
— А что самой России во всем этом? — спросил еще я.
Теодор посмотрел на меня и сказал:
— Есть русский сантимент и американский выбор. Второе — не в один день сложилось, а первым, при желании, можно сколько угодно пользоваться.
Нужно нам это, Петр Иосифович?
До свидания,
Ваш Серега.
Резолюция полковника Громочастного: «Понятийная парадигма». Надо же, какой лексикон у Сереги! Год назад он еще был в Африке. И что за странные вопросы задает он насчет славянского элемента? Что за мысли у него в голове? Даже денег забыл попросить.
ВОПРОС ЧИТАТЕЛЯ
Снова возник вопрос у Читателя.
— Что за вопрос?
— Понимаете ли, мы ведь читали и раньше повести про шпионов, ваша — далеко не первая.
— Конечно, понимаем.
— И во всякой шпионской истории главный герой, то есть сам шпион, выведен человеком рисковым, с шармом, со склонностью к авантюре. Это правда, что в шпионском романе авторы порой опасно сближают понятия любви, занятия любовью и просто quickie[15]. От этого, наверное, разница между понятиями жены, любовницы и шлюхи имеет в их произведениях скорее юридический, нежели философский или художественный характер.