Знаете что? Оставим-ка мы Серегу с Виктором на время, не станем ни одобрять, ни порицать, ни оценивать их выбора, а пока они угождают чреву, мы угодим душе и проедем чуть дальше, к берегу, например к «марине». Ведь и в Герцлии «марина» имеется, не сошелся на Тель-Авиве свет клином. Мы пройдемся вдоль причала, посмотрим на яхты, приценимся к тем, что на продажу, выберем деревянную, которая не продается, а после решим: на кой нам яхта? Откуда время качаться на волнах? А случись шторм? Правда, на что нам яхта? Разве что убежать на время от Еврейского Государства с его вечным штормом? Но куда бежать? А если настигло вас позднее чувство — и не к женщине, а к этому морю, к этой «марине», ко всему этому черт знает как возникшему и как существующему здесь учреждению жизни, которому названия — лишь черновик названий, в котором мы пишем и зачеркиваем имена?
Но не таких пассажей ждут от автора, а уж тем более не ждут, что он сам вотрется в картину, у которой есть другие, законные постояльцы. И вообще, скажут, в русской литературной традиции автор либо скрывается от читателя и героев, либо появляется в книге с единственной целью — покаяться в чем-нибудь. Любое другое его появление свидетельствует об отсутствии вкуса и такта.
Принято.
А вот и они — Серега с Виктором, тоже пришли подышать морским воздухом после еды, прицениться к яхтам, и у них, видим, уже возбуждаются в головах просторные, сродни морю, мысли. И ведь такие мысли были бы больше к лицу Теодору или, может быть, еще больше подошли бы нервному лику Бориса, но нет: и Виктор не чужд поэм. И в его голове подсоленный этот ветер рождает странные темы, которые улавливает в нем Серега и не в первый раз посмеивается тихонько при виде новоиспеченного еврейского патриотизма, удивляясь тому, как непрактичность поселяется в душе еврея, когда есть у него что-то, что само собой есть у любого другого народа, а для него удивительно несколько, что не химера это, не бред, а вернее — и бред, и химера, но — существует.
ДРУГОЙ КАНДИДАТ — ДМИТРИЙ
Все же, взявшись за гуж, следовало тянуть воз, и Борис предложил другого кандидата для одобренной Москвой операции, своего бывшего соседа по Гороховой Дмитрия, которого, конечно, никто не называет здесь Дмитрием, а Димой или Димычем, но все же и эта короткая форма звучит как Дмитрий. Хороший профессионал, не чужд поэзии, то есть может не только включить в речь понятную всем аллюзию[18], относящуюся к Пушкину из школьного курса, но и вставить в речь цитату из поэзии серебряного века, что, согласитесь, может не каждый. Теодор, например, не может.
И поскольку серебряный век состоял не столько из довольно тяжелого серебра, сколько из хрупкого морозного инея, которому не уцелеть в жарком климате на границе Азии с Африкой (он и в России давно растаял), то определенности и устойчивости не было в душе у Дмитрия: не попробовать ли Америку, не вернуться ли в Россию, хотя бы на время, почувствовать изнутри, как ему там? Борис, иронизируя, говорил ему, что, доверяясь здоровым инстинктам, выбирать следует, безусловно, Америку. Лучшее решение. Принимаемое к тому же абсолютным большинством еврейского народа на основе подсознательной коллективной традиции. Он старался улыбаться как можно наглее, глядя в глаза приятелю.
Дмитрию, пригласив его на заседание Шпион-Воен-Совета, что называется, парить мозги не стали, объяснили все как есть, познакомили с Серегой, которому нравится жить в Тель-Авиве, в Шхунат-Бавли, от которой до Нетании всего двадцать минут (хотя Сереге туда пока не нужно). Дмитрий колебался, думал. С одной стороны он считал, что ошибся, не уехав в Америку, увезя туда серебряный век в глубине своей души, с другой стороны — не хотелось ему начинать все сначала. А с третьей стороны, когда еще принесут ему грин-кард на тарелочке. Конечно, есть здесь свобода, признает Дмитрий, но… это как бы больше свобода с оборванными пуговицами, говорит он.
— Пусть и с оборванными пуговицами, но это этап. — Атакуя, одновременно упиваясь положительным содержанием своей речи, Борис все же старается проверять себя, не смешон ли его апломб. — Не все сразу. Сначала — с оборванными пуговицами, потом — серебряный иней. И ведь вовсе не только с оборванными пуговицами или в жеваной футболке. Выдвини перископ из серебряного века! Обведи им горизонт по кругу: за сто лет восстановлен язык, устроена жизнь, башни хай-тека набиты снобами вроде тебя. Ты бы и начал дышать морозным инеем. Можешь?
18
Аллюзия (