— Не дышится, — отвечает Дмитрий. В другой раз он сказал Борису, что не любит кандалов объединяющей идеи, не верит в нужность перестраховки от давно похороненного нацизма, его давит подразумевающийся за всем этим (он обвел рукой вокруг себя) моральный императив.
— Да ведь давно уже растворился этот императив во вполне уютной, как постель, атмосфере, — удивился Борис, — это я неофит. Случается, перегибаю.
— Что-то есть, — упрямо ответил Дмитрий.
— Есть, — согласился Борис, — выработалось со временем прозрачное выражение лица, лучезарная маска широты взглядов, которую адресуют наружу, а для себя не приемлют. — Он решает не продолжать. Обо всем этом много раз говорено между ними, и теперь, сидя на зеленом диване и глядя на них, Теодор думает, что они олицетворяют две идеи: Борис — упоения движением, Дмитрий — удовольствия созерцания.
Кажется, все идет к тому, что примет Дмитрий на себя миссию и даже пришлет доклад из Америки о том, что Киргизией интересуется «Кока-кола», Туркменией — «Пепси-кола», а Таджикистаном — предприятие по производству «Фанты», но… что делает автор? Неужели? Хлоп! Выключил нажатием кнопки питания лэптоп, на котором пишет свою историю!.. Это же надо! Это таким агрессивным способом он пытается вставить палки в колеса Шпион-Воен-Совету, препятствует «йериде» Дмитрия! Ну и ну! И чего стоят после этого все его намеки насчет свободы? Где его терпимость, где уважение к суверенитету личности? Где снисходительное отношение к человеческим слабостям? Где он сам, наконец? Почему не парит в небесах над своими героями? Чушь какая-то! Чушь и литературный нонсенс!
О НАЦИОНАЛЬНОЙ ГОРДОСТИ ЕВРЕЕВ
Вот спросит кто-нибудь, а есть ли у евреев национальная гордость? Или такая гордость нужна только тому, кому кроме этой гордости похвастаться нечем?
— Ого-го! — ответит ему, вполне возможно, другой «кто-нибудь». — Не гордость даже, а гордыня, не гордыня даже, а гонор. А что, есть сомнения в этом?
— Имеются, — ответит ему некто унылый, чем-то похожий на автора.
Но найдется кто-нибудь — совсем другой «кто-нибудь», который воскликнет: да как же! Есть у нас национальная гордость!
И скажет этот «кто-нибудь», что и ему в его отечестве обидно за каждую свалку (широкий охватывающий жест); за каждый бугор на асфальте (указующий жест правой руки); за каждую задницу, глядящую на нас из штанов верхней частью своего разреза, напоминающего дамский лиф (протянутые вперед ладони).
— И мы, — воскликнет, — любим Италию, и мы говорим: велик итальянец! И мы вертим головой в Сиене, не верим своим глазам в Венеции, поражены в Риме и думаем, какое же это, должно быть, счастье — родиться итальянцем на все готовое! Но готовое итальянское сделано итальянцами, папами и мамами нынешних. А мы не итальянцы, мы другие, заметит справедливо, и если надменное чувство выше в нас подлого сиюминутного удобства (патетично), то вот уже оглянулись вокруг прищуренным глазом на эти холмы (растроганно), на это море (взволнованно), на эту пустыню (с восхищением): здесь, на этих холмах (широкий охватывающий жест), будет мой Рим, тут, в море (протянутые вперед ладони), будет моя Венеция, там, в пустыне (указующий жест руки), расцветет моя Димона. И пусть хоть через тысячу лет, но приедет итальянец и скажет: «Ух!» И ничего больше не сможет сказать!
Ух! Как, однако, расходился этот наш «кто-нибудь»! Прямо не еврей и даже не итальянец, а какой-нибудь скандинавский одержимый воин-берсерк. Только и не хватает, чтобы выпучил глаза, которые у него и так немного навыкате, закричал «Хедад!»[19] и бросился на нас с кулаками.
Пока Серега корпит за компьютером на своей съемной квартире в Шхунат-Бавли, сочиняя очередной доклад в Москву, который вскоре прочтем и мы, члены ШВС собрались на совещание, не имеющее специальной цели, — из тех совещаний, которые большевики называли «О текущем моменте», а на любом предприятии называют совещанием по уточнению статуса. Для кого-то из участвующих это приятные законные часы грез. Для кого-то, словно для человека, утратившего веру в Бога, — муки лишенных смысла часов, проводимых в молитвенном доме в угоду семейной традиции. А кто-то наслаждается предоставленной ему трибуной и коренными зубами мысли тщательно пережевывает нечто известное, полезное, но такое, о чем обменяться сведениями в беседе двоих займет считанные минуты. И вот такую невзрачную перспективу нарушает Аталия заявлением.