— Господи, черт возьми, и так всегда, — вдруг гневно вскричала Нелл. — Всю жизнь тебе твердят, что ты слишком толстая, а потом, когда ты немного сбросишь вес, каждый начинает говорить, что ты слишком худая. Я бы хотела, чтобы вы занимались своими делами, а в мои дела нос не совали.
В волнении она стала собирать разбросанную одежду и складывать ее обратно в большой чемодан Финеллы.
Финелла с Тэлли переглянулись и пожали плечами.
— Мы всего лишь беспокоимся о твоем здоровье, Нелл, — тихо сказал ей брат. — Нечего лезть в бутылку.
Нелл нервно смахнула слезы со щеки. Почему она должна плакать из-за какой-то ерунды? Это просто сантименты.
— Извините. Я погорячилась. Извини, Финелла. Ты, должно быть, решила, что я веду себя нелепо.
— Ничего подобного, — добродушно заметила Финелла. — Поздно уже, я так считаю. Вот мы все и устали, как мне кажется. Этот уик-энд с показом кашемира можем обсудить завтра снова.
И с этими словами она тоже стала укладывать свои изделия. Собрав все вещи, Финелла щелкнула замком и кокетливо улыбнулась Тэлли.
— Будьте же ангелом, помогите отнести это вниз, ко мне, — попросила она. — Всего-навсего в комнату на нижнем этаже, но эти средневековые ступени для таких каблуков трудноваты. — На ней были надеты туфли с высокими и острыми каблуками.
— Всегда готов помочь даме, — усмехаясь, отпустил реплику Тэлли. — Особливо в таком платьишке, — добавил он, подражая речи жителей Карибского побережья, и пожелал хлопнуть ее по туго обтянутому стану. Она ловко и бесстыдно увернулась: Финелла завлекала.
Когда Тэлли отверг предложение Финеллы пропустить по рюмочке на ночь в ее комнате, она даже вознегодовала.
— Я ведь могу соблазниться помочь вам снять это платье — проворковал он, — а потом уже не смогу отвечать за последствия.
Финелла поняла, что лучше не настаивать. Она одарила его самой соблазнительной улыбкой и, прожурчав: «Тогда доброй ночи», — закрыла дверь.
«Ты заслужила медаль, — сказала она сама себе, падая на постель с большим разочарованием и ощущая все свои эрогенные зоны. — Или по крайней мере за хорошее поведение тебе надо уменьшить возраст на год».
Тэлли был и польщен, и встревожен. Он ведь соблазнился — Боже, он соблазнился! В этой Финелле было что-то чрезвычайно манящее в постель. Она не делала тайны из своей потребности в телесных радостях, недвусмысленно выставляла напоказ желание их заполучить, когда ей этого захотелось, и даже, видимо, гордилась своей неразборчивостью. Так почему же он не поймал яблоко и не умял его весело? Из-за Флоры — вот почему. Что он особенно в ней любил — это святую простоту Флоры, но это была именно та простота, которая означала, что, если он переспит с кем-то еще, она не переживет этого. Конечно, точно так же, как она изменяла Маку почти каждодневно, ей тоже можно было изменить, и она могла бы этого не узнать. Но Тэлли не мог рисковать: Флору он любил и не простил бы себе, если бы сделал ей больно. Это было для него новым ощущением — удержаться от соблазна, но его можно было и пожалеть, ибо роскошная, сочная плоть Финеллы, таким образом, должна была остаться не вкушенной.
Тем временем Нелл ругала себя за то, что была такой дурочкой.
— Что это со мной все время творится? — бормотала она, сердито промокая носовым платком заплаканное лицо. — Все время плачу.
Всякая малость выводила ее из себя: печальная история в газете, малейшее возражение со стороны кого-нибудь из прислуги, какая-либо воображаемая критика в свой адрес — вроде сегодняшней. На самом деле — не произошло ничего такого, чтобы выходить из себя. Импульсивно она разделась и стала, голая, перед зеркалом. Грудь упругая и округлая, как яблоки; задница была теперь маленькая, без ямочек. Но сколько еще надо над собой поработать! Нервным движением Нелл провела по телу руками, чувствуя все выступы и выпуклости. О Господи, какой у нее живот! Он же огромный! Должно быть, из-за обеда, который она только что съела! Она переела!
Нелл вбежала в ванную, опустилась на колени около туалета и сунула пальцы в рот. Тело скрючилось, резко пахнуло кислым, когда рвота прошла через больное горло и обожгла его, но боль она приветствовала (так же, как приветствовала запах, который когда-то был ей так неприятен), а особенно — ликующее чувство освобождения желудка. Ничего не было приятней этой удивительной, эйфорической пустоты, которая наступала после того, как она выбрасывала из желудка всю пищу.
— Должна заметить — вид поучительный, — низким голосом произнесла Финелла, вложив в интонацию долю сарказма. — Вот она, нагая и бесстыдная, поклоняющаяся богу крепитации[32].