Капитан Блейк промолчала.
Хантер кивнул.
— Если убийство Деррика Николсона — месть, то он может быть только первым номером в длинном списке.
— Верно. — На лбу окружного прокурора выступили капельки пота. — Если это месть за давний приговор, лучше будет, если вы поймаете сумасшедшего ублюдка как можно раньше. В противном случае будут еще жертвы…
Глава 12
Солнце нестерпимо палило с безоблачного голубого неба. Из кондиционера в салон серебристой «хонды сивик» лилась струйка прохладного воздуха. Машина свернула на Сто пятую федеральную автостраду, направляясь на запад. Дорога не должна была занять более двадцати пяти минут, но Хантер и Гарсия проторчали в пробке больше получаса, двигаясь вперед с черепашьей скоростью и то и дело останавливаясь. Их ожидали еще минут двадцать пути, а может, и больше.
Эмми Доусон, сиделка Деррика Николсона, которая присматривала за умирающим по будним дням, жила в одноэтажном частном доме с тремя спальнями вместе с мужем, двумя дочерьми-подростками и шумным маленьким песиком по кличке Крикун. Дом находился на тихой улочке в районе Леннокс, на юго-западе Лос-Анджелеса.
Эмми взяли на работу через пару дней после того, как у Николсона обнаружили рак.
Когда Гарсия наконец свернул на улицу, где жила Эмми Доусон, термометр на приборной доске показывал, что снаружи восемьдесят восемь градусов по Фаренгейту.[7] Остановив машину напротив дома медсестры, детективы выбрались из нее во влажный и спертый воздух. Лучи солнца сразу же начали обжигать им лицо.
Дом выглядел старым. От дождя и солнца краска на подоконниках и на входной двери выцвела и местами потрескалась. Окружавшая дом кованая ограда поржавела, а кое-где была погнута. За палисадником перед домом давно никто не ухаживал.
Хантер трижды постучал в дверь. Из глубины дома донесся лай. Не громкое, сердитое гавканье, способное испугать потенциального вора, а истеричное тявканье, из-за которого у человека через несколько минут начинает болеть голова. Впрочем, Хантер и так страдал от головной боли.
— Перестань, Крикун, — раздался из-за двери женский голос.
Пес неохотно замолчал. Дверь открыла круглолицая чернокожая женщина с кошачьими глазами и волосами, заплетенными в тугие косы. Ростом она была около пяти футов пяти дюймов.[8] Полную фигуру негритянки обтягивала тонкая ткань летнего платья. Эмми исполнилось пятьдесят два года, но на ее лице запечатлелось выражение, свойственное человеку, прожившему долгую жизнь и повидавшему много горя.
— Миссис Доусон? — спросил Хантер.
— Да. — Глаза женщины сузились под тонкими стеклами очков для чтения. — А вы, должно быть, полицейский, который мне сегодня звонил?
Голос звучал немного грубо, но, тем не менее, вежливо.
— Я детектив Хантер, а это детектив Гарсия.
Проверив их документы, женщина вежливо улыбнулась и широко отворила дверь.
— Пожалуйста, проходите.
Как только детективы вошли в дом, сидящий под столом пес снова залился лаем.
— Я не собираюсь повторять, Крикун. Замолчи и ступай туда.
Эмми указала пальцем на дверь в дальнем конце гостиной. Песик опрометью бросился к ней и исчез в маленьком коридорчике. Из кухни в комнату проникал аромат свежеиспеченного торта.
— Пожалуйста, располагайтесь и чувствуйте себя как дома.
Женщина указала в направлении небольшой и темной гостиной. Хантер и Гарсия уселись на ворсистом диване цвета перечной мяты. Эмми устроилась в кресле напротив.
— Хотите чая со льдом? — предложила она. — Сегодня жарковато.
— С удовольствием, — ответил Хантер. — Большое спасибо.
Эмми пошла в кухню и вскоре вернулась с подносом, на котором стояли алюминиевый кувшин и три стакана.
— Ума не приложу, кто мог желать зла мистеру Николсону, — с печалью в голосе сказала негритянка, разливая чай по стаканам.
— И нам ужасно неприятно, что такое вообще могло случиться, миссис Доусон.
— Пожалуйста, называйте меня просто Эмми.
Женщина слабо улыбнулась.
Хантер улыбнулся в ответ.
— Мы очень благодарны вам, Эмми, за то, что вы уделили нам время для беседы.
Женщина смотрела на свой стакан.
— Кому придет в голову убить больного, умирающего от рака? Это чистой воды безумие. — Ее взгляд встретился с взглядом Хантера. — Мне сказали, что это не было ограблением.