— Запомни, добрые дела — в спасении души. Это семена, урожай от которых соберем мы в Царствии Небесном. Твой урожай скуден. Женщина поживет пока у нас. Это не обсуждается. Ты понял?
— Хорошо, пусть живет, только без меня. Пока она здесь, ноги моей в квартире не будет, — и, хлопнув дверью, ушел.
Нищая осталась. Марина помыла ее, напоила чаем, постелила чистую постель. Ближе к ночи отправилась искать сына. Когда Марина после безуспешных поисков сына вернулась домой, нищая была уже навеселе. Она обнаружила в баре у Марины бутылку коллекционного кагора и опорожнила ее себе в удовольствие. Надо отдать должное соседке: она и после этого не вытолкала бедолажку за дверь, простила ей ее самоуправство. «Я сама виновата. Надо было спрятать кагор, а я про него забыла. Искушение...» — она глубоко вздохнула.
Я слушала Марину и переживала какое-то двойственное чувство. Мне далеко до нее, я вряд ли привела бы домой грязную бомжиху, нянчилась бы с ней, простила ей кражу. А Марина — привела, и нянчилась, и простила. Конечно, это поступок, на который способны немногие. Но что-то упорно царапало по сердцу, не давая ему возликовать от добродетелей ближнего. Сын. Они поменялись местами. Он ушел на место бомжихи, на улицу, в подворотню, а она взгромоздилась на его диван, на чистые простыни, в его чашке заваривала Марина чай своей непредсказуемой гостье. С щербинкой добро? А может, это мое немощное сердце защищается от собственного несовершенства?
Нет мира в их доме. Но ведь помню — был. Маленький Кирилл, светлокудрый мальчик, любимец семьи, радость мамы. Куда уходит любовь из любящих сердец? Почему остывают родственные чувства? Марина пережила смерть мужа. Молодая женщина долго выходила из потрясения. Маленький сын на руках, отчаяние в сердце. В беде и обрела она Господа, стала ходить в церковь, исповедоваться. Нашла работу по душе: редактировала тексты в одном православном издательстве. Новая, неизведанная доселе радость Богообщения, церковные праздники, так украшающие жизнь. Марина оживала на глазах, сын подрастал, рана от потери близкого человека затягивалась. И вот сын уже почти взрослый.
Марина и Кирилл по очереди заходили ко мне облегчить душу. Марина частенько, Кирилл — один раз. Навеселе. Взвинчен и несчастен. Нахален и беспомощен.
— Неужели все верующие такие? Она же меня не слышит! Я ей говорю, что рубашек чистых не осталось, она мне — что сегодня среда и до котлет не дотрагиваться. Конечно, это пустяки: и котлеты, и рубашки, но я хочу жить по-человечески! А она то бомжиху приведет, то последние деньги на монастырь отвезет, а до получки сидит на хлебе и воде. Но пусть сидит, если ей нравится. А я не хочу...
И Кирилл вдруг расплакался. Большой, нескладный, он размазывал слезы кулаком, а они лились ручьем по его несчастному лицу.
— У всех матери как матери, а у меня верующая...
Я испугалась его слов. А что если навсегда прорастет в нем неприязнь к верующему человеку, и образчик материнской жизни окажется пагубным для его непрозревшего еще сердца. Мы называем себя православными поспешно, торопимся к горним высотам, а сами и на вершок не в состоянии приподняться от греховной, крепко держащей земной тверди.
Как сказать обо всем Марине, какими словами указать ей на ее явные духовные ошибки, не задев самолюбие, не обидев неосторожным словом? В чем вина Марины? В том, что молится за своего сына, в том, что бросается на помощь чужому человеку, не раздумывая? И вдруг (как всегда это бывает вдруг) — случайно взятая с полки книга, случайно открытая страница, случайно брошенный взгляд. Преподобный Симеон Новый Богослов: «Смотри, не разори своего дома, желая построить дом ближнего». Вот в чем причина Марининого неблагополучия. Она торопится с постройкой чужого дома, она спасает заблудшие души знакомых, незнакомых, случайно встреченных. А свой дом неприбран, неухожен, безрадостен. И сыну в ее доме неуютно.
Она уехала в Оптину и вернулась через два дня. А вчера до поздней ночи мы решали с Кириллом, как сообщить матери потрясающую новость: девочка, с которой Кирилл встречается, ждет от него ребенка. Но пока я раздумывала, Марина сообщила мне свою потрясающую новость:
— Хочу в монастырь уйти. Кирилл уже взрослый, не пропадет, поеду за благословением к старцу.
— Тебе надо думать о другом, ты скоро будешь бабушкой.
Марина испуганно смотрела на меня. А я, торопясь, боясь, что она перебьет и не дослушает, сказала ей все. Про ее доброту к бомжихам и равнодушие к сыну, про ее грязную квартиру с немытыми два года окнами, про желание спасти весь мир и неумение потерпеть собственного страдающего сына. Она не перебивала меня. Потом молча встала и ушла. Я не видела ее неделю. Оказывается, она все-таки поехала к старцу, но вернулась какая-то побитая, притихшая. Ко мне не заглядывала. Но зато пришел Кирилл.
— Чудеса: мать окна моет. Плачет, правда, носом хлюпает, но моет. А я еще у нее нашел книгу «Воспитание ребенка». В бабушки готовится. Спрятала среди своих духовных книг; а я нашел.
— А ты-то что искал?
— Помните, Вы говорили, что есть такой Симеон Новый Богослов, у него много мудрых мыслей. Хотел почитать...
На душе стало легко и радостно. Все с Божьей помощью образуется, все устроит премудрый Создатель. И заблудшее сердце вразумит, и понятие добра скорректирует, и научит самому главному — любви жертвенной и прекрасной.
— Хочешь кофе, Кирилл? Я заварю тебе свой любимый, по-турецки.
Кирилл смотрит испуганно:
— А разве можно? Мать говорила, что кофе по-турецки православным пить нельзя. Турки же — мусульмане.
— Ты что-то здесь перепутал, — я едва сдерживаюсь, чтобы не рассмеяться. — Кофе здесь ни при чем.
Когда подросток уходит из церкви
Я очень попрошу обратить внимание верующих и любящих пап и мам на следующий факт. Как правило, в какой-то момент подросток уходит из церкви.[*]
В церкви ему становится скучно, неуютно, ненужно и неинтересно. Это происходит в одиннадцать-двенадцать лет, иногда чуть позже.
Митрополит Антоний Сурожский видит причины такого ухода в следующем: «Я думаю, что одна из проблем, которая встает перед подростком в том, что его обучают чему-то, когда он еще маленький, а потом, когда он становится на десять или пятнадцать лет старше, вдруг обнаруживают, что у него и сомнения, и вопросы, и непонимание. Он перерос все то, чему его учили в детстве, а в интервале мы ничему его не научили, потому что нам в голову не приходило следить за тем, какие вопросы в нем рождаются, и обращать внимание на эти вопросы, относиться к ним всерьез, не просто «как же так ты это ставишь под вопрос?»... Часто бывает, что, когда подрастающий ребенок нам ставит вопрос, мы на него не отвечаем. И не отвечаем, к сожалению, очень часто не потому, что мы невнимательны к нему, а потому, что нам нечего ответить, мы сами никогда не думали над этим.
Как-то я собрал группу родителей и детей, подростков. Взрослые ожидали, что я проведу беседу, буду обращать внимание на детей, а родители будут павами сидеть: они-де все знают. А я предложил детям: «Вот у вас есть вопросы — ставьте их своим родителям, и посмотрим, что они ответят». И родители ничего не смогли ответить. После чего реакция родителей была: «Как Вы могли так с нами поступить! Вы же нас осрамили перед нашими детьми!». А со стороны детей другая реакция: «Как было замечательно! Теперь мы знаем, что наши родители такие же как мы!».[*]
В этот непростой для подростка период, период самостоятельного поиска, очень важно поддержать его, сохранить теплую, понимающую, домашнюю атмосферу, чтобы, уходя из церковной жизни, он не был исключен из семьи. Нельзя в это непростое, но важное время формирования ценностей выталкивать его из семейного круга. Нужно всячески поддержать его в самостоятельном жизненном поиске.