Томас положил ногу на ногу и сложил руки перед собой. Он очень старался найти подходящие для такого случая слова.
— Я очень сожалею, что ваш, муж арестован, — сказал он. — Надеюсь, что все скоро образуется. Если я моги что-то сделать…
— Да.
Сухое, прозаичное «да», будто она ждала этого предложения.
— Я вчера видел вашего мужа, — продолжал Томас. — В кафе «Колючее дерево». Он сказал мне, что его могут арестовать. Я и понятия не имел, что это произойдет так быстро.
Мэри Ндегва молчала и была слишком скованна. Томас попытался представить себе ее жизнь в шамбе свекрови: существует ли здесь иерархия, какая-то цепь инстанций? Понижается ли статус этих двух женщин, когда Ндегва приезжает на выходные?
— Он просил меня, если его арестуют, навестить вас, — проговорил Томас.
— Я знаю, — ответила она.
Томас, сбитый с толку, медленно кивнул.
— Значит, вы меня ждали?
— О да.
Хотя до сегодняшнего утра он и сам не знал, что поедет сюда. По стене проскользнула ящерица. Мэри Ндегва удобнее устроила свое массивное тело на диване.
— Как ваш сын? — спросил Томас: большие груди Мэри напомнили ему о ребенке.
— С малышом Ндегвой все в порядке.
От помбе у него было что-то вроде похмелья. Странно, ему снова захотелось помочиться.
— Муж сказал, что в своих стихах вы говорите правду, — проронила Мэри Ндегва.
Такой комплимент, достаточно редкий в нынешнее время, на мгновение взбодрил Томаса.
— Ваш супруг очень великодушен, но я могу писать правду, когда мне это удобно.
— Правду можно увидеть из многих дверей, мистер Томас.
Это заявление прозвучало так, будто оно было отрепетировано. Он представил себе склон, уставленный хижинами с открытыми дверями, и стариков, которые стоят на пороге и смотрят на единственный источник света на далеком холме.
Его глаза привыкали к темноте, и он увидел темные круги вокруг глаз Мэри Ндегвы, которые свидетельствовали об усталости. Он не удивился бы, если бы в любую минуту проигрыватель вдруг заиграл какую-нибудь новую мелодию в стиле «кантри».
— Вам сказали, где находится Ндегва? — спросил Томас.
— Его держат в Тике[34].
— Вам разрешат повидаться с ним?
У нее было такое выражение лица, будто она хотела сказать: «Конечно, нет».
— Правительство не освободит моего мужа. Нам не сообщат, в чем его обвиняют, не назначат дату суда.
Томас медленно кивнул.
— Это должно обсуждаться во многих местах, не так ли?
Что-то едва заметно дернулось в груди, будто настал момент просветления. Теперь он понимал, чего не понимал раньше, — почему его удостоили аудиенции, почему Ндегва сидел с ним вчера в «Колючем дереве». Может, он хотел привлечь внимание журналистов? Американцев? Не сам ли Ндегва был постановщиком собственного ареста?
— Это нарушение прав человека, — заявила Мэри Ндегва.
Томасу стало жарко в синей спортивной куртке, деформированной после того, как ее по ошибке постирали в ванной. Это говорят ему, самому аполитичному человеку, остававшемуся таким даже во время маршей против войны во Вьетнаме. Он приехал сюда, чтобы просто здесь находиться, наблюдать людей вокруг себя. Он не очень верил в то, что марши могут служить средством достижения какой-то цели.
— Наше правительство может держать его в заключении долгие годы. Это несправедливо.
— Да, конечно, несправедливо, — согласился Томас. — Я рад помочь чем только смогу.
— Вы говорили об этом с моим мужем?
— Вчера мы говорили немного о том, что его могут арестовать. Обычно мы разговаривали о литературе. О поэзии. О словах.
Мэри Ндегва подалась на диване вперед.
— Они арестовали демонстрантов в университете. Сейчас вместе с мужем арестовано пятьдесят человек. Почему их арестовали? Я скажу вам, мистер Томас. Чтобы заставить их замолчать. Чтобы не давать им возможности говорить.
Томас потер пальцами лоб.
— Инакомыслие — это и есть слова, — добавила она.
Это какой-то катехизис, подумал он.
— Должен признаться, я не очень разбираюсь в политике, — сказал он.
— Что значит «разбираться в политике»? — резко спросила она. В ее голосе неожиданно словно появились искры, которые до этого отсутствовали. — Способны ли вы увидеть страдания?