– Про какое тогда предприятие ты пел Рите? Озолотить собирался? – спрашивает Игорь.
– Обманывать я не умею, ты усвой и это. Вот заберу вещь – и в Маньчжурию. Настрою продовольственные караваны из Китая в Петроград и Москву, стану первым кулем из всех мешочников.
– Ох, фантазер, – цокает Игорь и спускается обратно в тепло закрытой от ветра кареты. А воет будь здоров, и только низина скрадывает порывы и сдерживает стихию поодаль от экипажа.
С рассветом стихия утомляется, всходит холодное солнце, при нем веселее хлопочется. Рита ставит на костер котелок, варит кофе и суп из курятины, Риго и Лингр все еще спят, а Клим забирается на дерево и читает свою тонкую книжицу в кожаном переплете. Игорь спрашивает: «Чего читаешь? Да еще в такой диковинной манере?» Клим отмалчивается и шевелит губами, будто молится или учит наизусть. Игорь отстает от него и помогает с завтраком Рите, заодно расспрашивая о жизненных мелочах, о прошлом. Рита наливается краской и отвечает невпопад, но ей с Игорем радостно, и путешествие кажется совсем не трудным, как приключения Дон Кихота. За горизонтом, где-то далеко-далеко грохочет батарея, но ее отзвук не мешает странникам припасть к мискам наваристого бульона.
– Чудное варево, ты не зря отправилась с нами, мон шери, – говорит Клим, – этим супом можно выходить сто тысяч больных.
– Ну уж не преувеличивай, дорогой Клим. Кстати, как по батюшке? – спрашивает Рита.
– Нету отца у меня, сам родился и вырос.
– Не бывать так, – вклинивается весельчак Марек Риго. – Сами не родятся. Мать нужна. Отец.
– Тумана нагоняет, чтобы позу принять загадочную, – отмахивается ложкой Игорь, прожевывая курицу.
– Прагматичный ты немец, Крейт. А есть ли у тебя приставочка, которая сразу франтом делает? Сдается мне, ты у нас баронских кровей, – говорит Клим.
– Есть отец, нет отца – какая разница? Нам тысячи верст топать, пора двигаться, – сворачивается Игорь и грузит посуду в багаж.
– А вы куда путь держите? Тоже в Маньчжурию? – спрашивает Рита у белочехов.
– Патрик едет во Владисток… Владстовок. Ну, поняли. На корабль – и домой. А я к брату в Никовск-на-Амуре, – говорит Марек. Патрик молчит и убирает конскую кормежку.
– Tempus abire![6] – командует Клим, садится на отдохнувшую кобылу и едет вперед, пробуя дорогу на ладность и находя объезды, когда грязи становится по колено.
Проехав очередную одолеваемую сонным параличом деревню, погоняв озлобленных собак и выменяв на спички краюху сала, экипаж набредает на кисло-зеленый пруд, подернутый тиной; на воде недвижимо покачивается одетый в гимнастерку и галифе мужской труп, руки его разбросаны, как у звезды, и лицо в дно смотрит, подставив неласковому солнцу затылок. Прошли бы мимо, только б Рита перекрестилась да прочитала чуть слышно молитву Богородице, но отвалилось заднее колесо и карета накренилась набок.
Клим снимает полушубок и засучивает рукава – берется за ремонт и обещает управиться за полчаса. Набухли густые тучи, небо вот-вот разразится ливнем, и на помощь Климу приходит молчун Патрик. Скучая, весельчак Марек травит Рите анекдоты, но вскоре упирается взглядом в дрейфующий труп и подыскивает длинную ветку, а не найдя, ломает от ближайшего деревца. «Чего творишь?!» – спрашивает Игорь. «Рыбачу, ясно же!» – отвечает Марек. Он водит кривой палкой по стеклянной воде и, кроша лед, оставляет на зеленой глади черные полосы; подцепляет наконец труп и тянет к берегу. «У него сумка!» – докладывает Марек, осматривая чужие вещи. Затем переворачивает раздувшееся от воды тело и видит на лице его рогатую маску, походящую на драконью рожу, но со свиным пятаком и тремя людскими глазами. Марек ругается на родном языке и кликает Клима. Марек тянет его за рукав и указывает на маску; Клим снимает ее с трупа – вместо лица одно иссиня-черное пятно – и протирает тряпицей. «Керамическая, – шепчет Клим и прижимает маску к груди. – Рано ты обнаружился, Эрлик-хан[7], не ждал я тебя». Клим прячет находку в сумку и продолжает починку колеса. Игорь возвращается – он отходил рассмотреть, куда ведет дорога, – и сообщает, что впереди пустыри да болота. Рита ему расскажет потом, она-то подсмотрела за Климом, но допытаться побоялась: было в движениях Клима сакральное почтение и даже трепет.
7