Третье. Таким образом, особенность новой эпохи состоит в том, что в некотором смысле Царство Божье уже пришло. Иудаизм уповал на это, но так и не получил (если, конечно, не считать грандиозное видение Бен–Сирой первосвященника в Храме[779]). «Царство возлюбленного Сына [Божия]»[780] — уже реальность, которой могут быть причастны принадлежащие Мессии. Они уже — через Мессию — сделаны «царями и священниками» Важно понимать характер этого «уже». Речь не просто о личном, скрытом«духовном» опыте верующих. Речь не о тайном гнозисе, знании, открытом избранным.
Речь также не о том, что мир еврейской апокалиптики отныне отброшен. Все эти возможности неизбежно привели бы к дуализму, обесценивающему тварное устройство. В раннем христианстве мы находим совершенно иную картину: твердой вере в нынешнее присутствие Царства сопутствует не менее твердая вера в его будущий приход. Христиане считали возможным совмещать эти две точки зрения в рамках переосмысленной апокалиптической схемы.[781]
Раннее христианство не отбросило, а переосмыслило еврейскую апокалиптику. Это не означает, что оно истолковало апокалиптические образы в гностическом смысле или заменило «горизонтальную эсхатологию» еврейской мысли на «вертикальную эсхатологию» личного благочестия и откровения или «мирооотрицающую» социальную критику[782]. Ранние христиане прибегли к переосмыслению, ибо увидели в распятом и воскресшем Иисусе центр апокалиптической драмы. Нынешнее Царство — начаток будущего Царства, будущее же Царство предполагает конец не пространственно–временного континуума, а того, что ему угрожает, — греха и смерти. Таким образом, 1 Кор 15 хорошо согласуется с Рим 8:18–27 и даже Откр 21. Вслед за воскресением Мессии и его народа должен произойти новый Исход, возвращение твари из плена[783].
Четвертое. Хотя переосмысленная концепция наследует от иудаизма многое (например, глубокий монотеизм), некоторые ее черты особенно своеобразны. Обратим внимание на то, что происходит на уровне мировоззрения:
• Символы. Некоторые типичные еврейские символы полностью отсутствуют;
• Рассказ. Рассказ о новом движении не упоминает о национальном или географическом освобождении Израиля;
• Деятельность (praxis). Призыв к святости не предполагает необходимость соблюдать все заповеди Торы;
• Вопросы. Ответы на мировоззренческие вопросы даются в категориях искупленного человечества и космоса, а не просто Израиля с его национальными чаяниями.
Подробное исследование раннего христианства способно развить это краткое описание[784]. Что касается текстов о «Царстве», то создается такая картина:
• Иоанн подчеркивает, что Царство Иисуса — «не от мира сего»[785]. Из контекста видно, что это Царство отличается от Царства, которого искали еврейские революционеры того времени;
• Павел указывает, что Царство не есть нечто относящееся к пищевым запретам. Царство — «праведность и мир и радость во Святом Духе»[786];
782
Евангелие от Фомы представляет собой одно из исключений. Как я уже говорил выше, оно далеко отходит от господствующей в раннем христианстве тенденции. 2 Клим 12:1-7 - видимо, попытка ортодоксального истолкования изречения, которое мы находим также в: Фома 22:1-7 (ср. Фома 106:1); Климент Александрийский, Строматы 3:13. Климент Александрийский здесь цитирует отрывок из Евангелия египтян, относительно которого см. NTA 1.168 (а не 2.168, как дает Crossan 1991а, 295). См. также Ипполит Наеr. 5.2сл. Относительно «Царства» в Евангелии от Фомы см. Davies 1983; King 1987; Duling 1992, 61сл.
785
Ин 18:36сл. Эти слова не следует понимать в дуалистическом или «гностическом» смысле; см., например, Schnackenburg 1990 [1975], 249.