Нам не следует ограничиваться библейскими отрывками, упоминающими об актах shub и epistrephein. В Дан 9, Езд 9 и Неем 9 мы находим великие покаянные молитвы. Весь их смысл состоит в том, чтобы Бог возвратил Израиль из плена. (Снова отметим: эти тексты написаны в «послепленный» период, но они отражают чаяние подлинного «возвращения».)
Ту же тему можно найти в послебиблейской еврейской литературе[895]. Особенно интересный случай — кумранские тексты. Кумраниты считали себя авангардом подлинного «возвращения из плена». Таким образом, «покаяние» как условие принадлежности к общине было неизбежно связано с эсхатологией, а не с неисторическим/индивидуалистическим благочестием[896]. Это верно и в отношении ранних раввинов (т. е. раввинов до восстания Бар–Кохбы): Элиэзер Бен–Гиркан говорил, что «покаяние» — обязательное условие искупления Израиля. При этом очевидно, что под «искуплением» он имел в виду спасение от римлян, подлинное и окончательное возвращение из плена, который, еще продолжаясь в 70 году н. э., сменился новым вавилонским изгнанием[897]. Можно предположить, что осмысление поздними раввинами покаяния в неэсхатологическом и нравственном ключе отражает период, когда политические и эсхатологические чаяния были отложены. По раввинам, жившим после 135 года, часто нельзя судить о взглядах благочестивых евреев I века на покаяние[898]. Дополнительные (хотя и косвенные) свидетельства сильной взаимосвязи между «покаянием» и эсхатологией можно найти в некоторых христианских текстах II века[899].
Таким образом, в среде, к которой принадлежал Иисус, «покаяние» — это «то, что должен сделать Израиль, чтобы ГОСПОДЬ вернул ему благополучие». Возвещая Царство, Иисус объявлял: благополучие возвращается к Израилю. Поэтому он почти наверняка включал в свою Весть призыв к покаянию (в указанном смысле). Мы должны чрезвычайно серьезно отнестись к утверждениям синоптиков о том, что Иисус проповедовал покаяние[900]. Конечно, этими утверждениями дело не ограничивается: о покаянии речь может идти не только тогда, когда встречается слово «покаяние».
Уместно оговорить один важный момент, касающийся среды Иисуса, который почти всегда не замечают. Мы сказали, что «покаяние» — это «то, что должен сделать Израиль, чтобы вернуть себе благополучие». Важно добавить: «покаяние» может означать отказ от революционного пыла. Возьмем для иллюстрации отрывок из «Жизни» Иосифа Флавия (отрывок поразительно перекликается с Мк 1:15/Мф 4:17).
Иосиф Флавий описывает случай, который произошел в Галилее около 66 года н. э. (примерно то самое время, когда синоптическая традиция обретала окончательную форму). Иосиф отправился в Галилею, чтобы уладить раздоры между различными группировками. Там был некий главарь разбойников по имени Иисус (индекс работ Иосифа Флавия дает 21 человека с этим именем: называя детей, евреи I века явно не стремились к оригинальности). Этот главарь замышляет заговор, покушаясь на жизнь Иосифа. Иосиф срывает заговор, а затем, по его собственным словам, сообщает главарю,
что от меня не укрылся заговор, который он умышлял против меня… Впрочем, я бы простил его поступки, если бы он раскаялся и доказал мне свою верность. Все это он обещал…[901]
«Если бы он раскаялся и доказал мне свою верность» — это правильный перевод. Однако можно перевести и так: «Если бы он раскаялся и уверовал в меня»23. Иосиф требует от этого Иисуса бросить разбой и довериться ему. «Покаяние» в значении отказа от революционных устремлений встречается и в других местах «Жизни», — как и «вера» в значении доверия к вождю и верности вождю[902]. Я нахожу весьма примечательным то обстоятельство, что из всех известных мне исследователей жизни Иисуса из Назарета лишь один упоминает это место из Флавия, — и даже он не дает комментариев относительно значения эпизода для понимания «покаяния» и «веры»[903]. Между тем рассмотренный отрывок очень важен. Он показывает, что называли «покаянием» и «верой» в Галилее 60–х. С какой стати мы должны думать, что на 30–40 лет раньше «покаяние» и «вера» имели там иной (более «личностный», «внутренний», «религиозный») смысл? С какой стати мы должны использовать именно тот «религиозный» смысл как критерий достоверности высказываний Иисуса из Назарета? Иисус из Назарета вполне мог иметь в виду больше, чем Флавий, и задача историка — вскрыть дополнительные смыслы. Но крайне маловероятно, что он имел в виду меньше, чем Флавий.
895
См., например, Вар 2:32–34; Тов 13:5сл.; Пс Соломона 18:4–7; Юб 1:15–23; 23:26. Этим перечнем я обязан Сандерсу (Sanders 1985, 106сл.). О том же говорит и Филон Александрийский
897
С точки зрения Хенгеля (Hengel 1981b [1968], 23 п. 26), революционные вожди Иуда и Менахем в каком–то отношении могли быть «эсхатологическими "проповедниками покаяния"». Хенгель сравнивает укор
898
Танхума 5:56а; И.Т. Таанит 1:1 (63d); ср. В.Т. Санхедрин 97Ь–98а (диспут между Элиэзером Бен–Гирканом и Йешуа Бен–Хананией — в период между первой и второй войнами, когда освобождение от римлян еще было очень актуальным вопросом); В.Т. Йома 86b: ср. Мооге 1927–1930, 2.351. Относительно перехода от эсхатологического/ политического понимания к неисторическому/нравственному см. также, например, М. Авот 3:5, относительно чего см.
899
Пример — Ерм, для которого
900
Сандерс (Sanders 1985, 109–113) приводит такой аргумент:
1) Мы знаем, что евангельские отрывки, говорящие о покаянии, вторичны (потому что это одна из любимых тем Луки [109] и потому что так говорит Бультман [110]);
2) От Иисуса следовало бы ожидать призыва к покаянию. Удивительно, что этот призыв отсутствует (112сл.);
3) Евангелисты, ощущая эту странную нехватку, решили ее восполнить (113). Занятная логика! Получается нечто вроде «орёл — я выигрываю, решка — вы проигрываете». Подозреваю, что Сандерсу бы все это не потребовалось, если бы не его страстное желание опровергнуть ученых вроде Перрина.
901
Иосиф Флавий,
902
«Покаяние»: например,