Вершина революционной мудрости Иисуса идет совершенно вразрез с господствовавшими стереотипами. Это требование обращено в форму рассказа Иисуса о себе и о своих учениках.
Кто хочет идти за мною, отвергнись себя и возьми крест свой и следуй за мною. Ибо кто хочет душу свою сберечь, тот потеряет ее; а кто потеряет душу свою ради меня и евангелия, тот сбережет ее. Ибо какая польза человеку, если он приобретет весь мир, а душе своей повредит? Или какой выкуп даст человек за душу свою?[1130]
Эти слова не менее таинственны и загадочны, чем другие Иисусовы загадки и афоризмы. Однако контекст требует видеть в них часть Рассказа. Здесь очень четко выражен один из аспектов Рассказа. Это — повествование об исполнении чудных замыслов Бога Израилева и о том, как во времена владычества сатаны всякий желающий может войти в общину нового Завета (ср. 1QS!). Здесь очень хорошо виден выбор, стоящий перед слушателями Иисуса. Есть путь мудрости и путь глупости. Общепринятое мнение гласило, что путь Мессии будет путем успеха и расширения могущества: кто хочет душу свою сберечь, пусть бьется за нее, — и к чёрту неудачников! А вот о чем говорили форма и содержание учения Иисуса: путь мудрости означает взятие на себя креста и смерть, — чтобы жить.
Как верно отметил Бен Уизерингтон, речения мудрости, видимо, были «укоренены в убеждении Иисуса, что через его служение в среду Израиля врывается эсхатологическое владычество Бога». Иисусова Весть «включала Благовестие об этом врывающемся Владычестве Бога, использовала различные формы речений Премудрости, в частности и в особенности — афоризмы и повествовательные мешалим»[1131]. Иными словами, Иисус был «мудрецом, который выражал свои эсхатологические убеждения в категориях Премудрости»; его «Премудрость была смягчена и даже сформирована его эсхатологическими убеждениями»[1132]. В свете унаследованных Иисусом еврейских традиций, рассуждения типа «он был мудрецом, а потому наступление Царства его не волновало», — еще одна жалкая попытка сорваться с крючка нежелательного богословия и, возможно, даже нежелательной деятельности.
Сейчас модно говорить, что Весть «мудреца Иисуса» ломала стереотипы. На это следует ответить: ничто не могло быть революционнее провозглашенного Иисусом апокалиптического провозвестия о Царстве, а также сопутствовавших ему «приглашения, радушного приема, требования и призыва».
• Революционный пафос Иисусовой Вести был направлен против структур власти мира сего — против тогдашних иродов, пилатов, каиаф и стоявших за ними кесарей. (Вот, что делала и делает всякая весть о Царстве!)
• Иисусова Весть была направлена против рассказов о Царстве других людей, считавших себя пророками и мессиями. Восстанию Иисуса было присуще глубокое своеобразие.
• Иисусова Весть была (бы) направлена против любой чисто афористической мудрости и любого не привязанного к истории ученияу если бы таковые возникли в современной ему Галилее. Иисус делал упор на Рассказе о Боге Израилевом, Его Промысле об Израиле и мире. Иисус давал понять, что этот Рассказ достигает кульминации в его собственном служении.
Иисус был чрезвычайно радикален. Он учил, что он сам и его Весть — это Рассказ об альтернативном устройстве реальности, приходящей через его деятельность. Он приглашал слушателей отбросить привычные им метарассказы и, доверившись ему, принять его Метарассказ.
Можно сказать и проще, как в начале этой главы: он звал их покаяться и верить в него.
8. Заключение: обновленный народ Божий
Иисусов Рассказ о Царстве был рассказом израильским. По замыслу Иисуса, люди, откликнувшиеся на Рассказ, должны были считать себя истинным и восстановленным Израилем. Как мы уже видели, этот факт (наверняка исторически достоверный) ставит Иисуса в один ряд со многими приблизительно современными ему деятелями. Однако необходимо учесть и то, что Иисус наставил учеников образу жизни, который должен был выделять их среди прочих людей. Если мы считаем всю эту группу материалов неаутентичной на том основании, что «Иисус не собирался основывать Церковь», мы кончаемся как историки. Если мы видим в этом аспекте Рассказа о Царстве вечную этику, мы даем ошибочную интерпретацию. (Нельзя игнорировать эсхатологическое измерение Рассказа.) Если мы думаем, что «эсхатологически» настроенный Иисус ждал конца нашего пространственно–временного континуума, теряется смысл его детальных наставлений. На самом же деле Иисусов Рассказ о Царстве предполагал эсхатологическое исполнение совсем иного плана, гораздо более созвучное современным ему еврейским чаяниям. Неудивительно, что Рассказу сопутствовали общинные правила — для людей, готовых принять Рассказ.