1. Введение: Царство, символ, спор
(i) Проблема символов
Можно закрыть глаза на странное поведение. Можно остаться глухим к старой истории, рассказанной на новый лад. Но если перед тобой сжигают флаг, ты должен что–то сделать. Поэтому не только спор, но и насилие вправе мы ожидать, когда в нашем путешествии по мировоззренческой модели прибываем в квадрант «символы» — туда, где мировоззрение становится зримым[1308]. Медведица, у которой отняли медвежат, ничуть не агрессивнее мирного, казалось бы, человека, чьи глубинные мировоззренческие символы ниспровергнуты. Деятельность может тревожить. Рассказы могут подрывать основы. Но только тронь дорогой символ, — быть беде.
Вполне возможно, что поведение Иисуса, мягко говоря, выходило за рамки обычного. Однако целителей и странствующих святых в Древнем мире, в том числе и в древнем иудаизме, было немало, и особого антагонизма они не вызывали. Правда, Иисус рассказывал истории, подрывающие основы. Он намекал, что великий час Израиля пришел, но пришел не так, как ожидали. И все же до самой последней из рассказанных им на людях притч, то есть до притчи о злых виноградарях, мы не слышим, чтобы его дразнящие рассказы вызывали враждебность или гнев. К враждебности ведет именно столкновение символов. В данной главе я попытаюсь показать: Иисус подверг прямой и косвенной критике стандартные символы современного ему еврейского мировоззрения; его собственные символы были глубоко провокационными; переосмысление им символического мира как часть Вести о Царстве стало причиной враждебности по отношению к нему.
Это столкновение символических миров часто связывают с вопросом о причинах казни Иисуса. Проще говоря, есть два объяснения казни. В крайних своих вариантах они выглядят следующим образом:
Первое объяснение. Иисус был еврейским революционером, националистом, искавшим «Царства Божьего» в довольно обычном, «зелотском», смысле слова. Римлянам и, возможно, некоторым еврейским вождям его деятельность, естественно, показалась опасной, и они казнили Иисуса как смутьяна и мятежника. Как мы показали в главе 3, эта гипотеза существует во многих вариантах, но, несмотря на свою политическую выгодность в ряде отношений, в основном, отброшена;
Второе объяснение. Иисус проповедовал новую религию. Он верил в любовь, милость и щедрость Бога Израилева, когда такие идеи были совершенно непопулярны среди евреев. Фарисеи, например, возражали против учения Иисуса, поскольку он не соглашался с Торой, основой их законнической системы. Эти религиозные соображения подтолкнули фарисеев к заговору против него. Осуществлению заговора поспособствовали первосвященники, выдавшие Иисуса римлянам по сфабрикованному политическому обвинению. Данное объяснение в той или иной форме и сегодня пользуется популярностью у неспециалистов. Однако современные исследователи подвергли его жесткой критике: оно грубо искажает картину иудаизма и не дает убедительного ответа на вопрос, почему религиозные расхождения привели к казни Иисуса[1309].
Первая гипотеза предлагает нам Иисуса–политика, задевавшего римлян, а вторая гипотеза — Иисуса–верующего, задевавшего евреев. Первая гипотеза объясняет распятие, но не более ранние споры, за счет основной массы свидетельств о служении Иисуса. Вторая гипотеза объясняет ранние споры, но не распятие, за счет основной массы свидетельств о евреях I века. Ни один историк не сомневается, что Иисус был распят. Многие сомневаются, что он спорил с фарисеями. Как же быть?
Ученые все более склонны считать непосредственной причиной казни Иисуса его акцию в Храме. Это убедительно доказывает, например, Сандерс. Даже Кроссан со своим крайним историческим скептицизмом относительно подобных исторических связей вполне допускает такую возможность[1310]. Заметим, что здесь уходит, — весьма правдоподобно в историческом плане, — старое противопоставление религии и политики. Теперь у нас есть Иисус–политик (но не бунтовщик против римлян!), задевающий евреев, в частности, первосвященников, способных превратить одно политическое обвинение (угроза Храму) в другое (угроза Риму). Однако это как будто сбрасывает со счетов «религиозные» споры, происходившие, согласно синоптикам, на более раннем этапе деятельности Иисуса. Поэтому тот же Сандерс настаивает: Иисус не спорил с фарисеями о «религиозных» вопросах вроде субботы и пищи. И снова возникает вопрос: как нам здесь быть?
До сих пор мы видели, что Иисусова Весть о Царстве, выражаемая деятельностью и рассказом, делала два позитивных и одно негативное утверждение. Позитивные утверждения: для Израиля настала пора возвращения из плена, и (о чем речь впереди) ГОСПОДЬ возвращается на Сион. Негативное утверждение: ГОСПОДЬ скоро накажет не только язычников, но и неверных израильтян. Повторимся, подобные негативные заявления делали Маккавеи, фарисеи и ессеи. Естественно, верность Иисус понимал иначе, чем другие, но ведь и каждая из упомянутых групп понимала ее по-своему. Таким образом, его утверждение по форме было характерно для движений обновления во времена Второго Храма, но по содержанию оно глубоко от них отличалось, — как и сами они отличались между собой. Ведь все более становилось ясно: Иисус не только говорит, что исполнение чаяний и приближающаяся катастрофа так или иначе соотнесены с его деятельностью или приходят через нее, — для движений обновления это было типично. Иисус утверждал: в его деятельности исполнение чаяний и катастрофа претерпевают радикальное переосмысление.
1308
Относительно места символов в мировоззрениях см.
1309
См. особенно полемику Сандерса (Sanders 1985, 1993) против авторов вроде Иеремиаса. Вопрос о том, насколько Сандерс справедлив к Иеремиасу (см. Meyer 1991; Sanders 1991), для меня сейчас непринципиален. Я лишь воспроизвожу крайние точки зрения, а не стараюсь тщательно описать научную дискуссию.