• Своеобразную концепцию «социального разбоя» разработал Кроссан. Он так называет не столько благородный разбой (где благородных разбойников поддерживает благодарное крестьянство), сколько социологический феномен, где разбойник действует в двусмысленном положении «между невластью и властью, между крестьянским классом и правящим классом»[544].
Как ко всему этому относиться[545]? Я уже отмечал глубокую ошибочность мнения, будто в 20–х годах н. э. серьезной вооруженной революции в повестке дня не стояло. Конечно, зелоты выкристаллизовались как определенное движение гораздо позже — в 60–х годах. Однако радикальной перемены направления не было: нельзя сказать, что некое движение сначала занималось только «социальным разбоем», а потом обратилось к серьезному полувоенному насилию[546]. Кроме того, версия Хорсли о том, что Иисус не принимал в Царство социальных отверженных, не считается с современными разработками в этой области. Да и вообще крайне маловероятно, что ранняя Церковь безосновательно выдумала эту тему и тщательно включила ее в предания об Иисусе.
Тезис Хобсбома базируется на анализе периодов и обстановок, весьма далеких от Палестины I века. Очень спорен он и сам по себе. По верному замечанию Блока, свои представления о социальных разбойниках Хобсбом строит не столько на исследовании исторических разбойников, сколько на более широком и даже слишком широком материале — поэмах и балладах. Отсюда налет романтизма, часто идеализирующего реальность[547]. Блок указывает: настоящие разбойники иногда отворачиваются от крестьян (из которых, как предполагается, они произошли) и становятся на сторону угнетателей[548]. Как отмечают другие ученые, разбойники могут выходить далеко не только из крестьянской среды[549]. Возьмем, например, Африку: неоднозначность сложившейся там ситуации сильно ограничивает ценность модели Хобсбома для ее интерпретации[550]. Отвечая Блоку, Хобсбом сказал, что он делает акцент на социальной двойственности разбойников, — мысль, важная также для Шоу и развиваемая Кроссаном[551]. Однако это снижает значение выводов Хобсбома для концепции Хорсли, что лишний раз подтверждается изучением галилейских разбойников[552]. По всем швам трещат следующие, казалось бы, четкие идентификации Хорсли:
• разбойники = социальные разбойники;
• социальные разбойники = благородные герои благодарного крестьянства;
• Иисус = крестьянский социальный революционер, как подразумевается, сочувствовавший такому разбою;
• глубоко нереволюционная природа таких движений почти до самой войны в середине 60–х годов[553].
Кроссан использует работы Хобсбома и Шоу более тонко. Он не пытается сохранить упомянутые идентификации, а проводит следующую мысль: риторика власти и ее легитимация звучат очень двусмысленно, когда брутальная мощь империи сталкивается со спорадическим насилием разбойников:
Кем был разбойник, как не императором в поисках наживы? Кем был император, как не разбойником на троне?.. Разграничение между персонализированным насилием разбойничьих шаек и институционализированным насилием государственных армий было гораздо труднее оправдать в теории, чем поддержать на практике… Деревенский разбой являет аграрной империи ее неприкрашенный облик, ее нелакированную душу[554].
С этим трудно не согласиться, хотя Кроссан подобно всем любителям красноречия, возможно, несколько упростил ситуацию. Его объяснения помогают понять, почему римляне относились к разбойникам столь серьезно. Однако они идут вразрез с линией Хобсбома — Хорсли, согласно которой разбойники находились в постоянном имплицитном союзе с крестьянским населением. «Коррозионная неоднозначность» разбоя «на социальном, экономическом, политическом и юридическом уровнях»[555] означает невозможность сохранения прочной и длительной связи между разбойниками и крестьянами и, уж конечно, невозможность построить на этой связи реконструкцию жизни Иисуса.
Далее, по словам Фрейна, «нелепо, демонтировав один конструкт (зелотов), заменять его другим (социальным разбоем)»[556]. Далеко не все «разбойники», которых мы встречаем у Иосифа Флавия, были преступниками: Иосиф был не чужд древнему искусству полемических преувеличений. И не каждый настоящий разбойник был социальным разбойником, этаким Робин Гудом, поддерживаемым крестьянами, видевшими в нем защитника своих интересов[557]. Также заметим: серьезный разбой — явление, в рассматриваемый нами период более характерное для Иудеи, чем для Галилеи. Мы не хотим сказать, что в Галилее не возникало революционных движений, — просто давление в этом направлении там было слабее, чем на юге[558].
545
Я глубоко признателен своей бывшей студентке Поле Гудер (Paula Gooder) за разрешение воспользоваться ее пока еще не опубликованным исследованием в этой области.
550
Austen 1986, особенно 101–103. Ср. также Fernyhough 1986 относительно Северной Эфиопии: «В Эфиопии разбой появился как форма восстания, одновременно более примитивная и более изощренная, чем та, которую описывает Эрик Хобсбом» (165).
553
Кроссан пишет: «Первая римско–еврейская война почти началась в 52 году н. э. И она почти началась среди крестьян и разбойников, а не аристократов со своими слугами» (Crossan 1991a, 184). Он опирается на критическое прочтение Флавия (Иосиф Флавий,
554
Crossan 1991a, 172, 174. Кроссан считает, что Блок поверхностно прав (отрицая романтические представления Хобсбома о благородных социальных разбойниках), но глубоко заблуждается в другом: на самом деле, разбой «отнимает монополию на насилие у богатых и раздает ее бедным» (304сл.). Пожалуй, с этим можно согласиться. Однако тогда мы говорим уже не о
558
Так Freyne 1988a, 54сл, следуя своим более ранним выкладкам (1980b). Две основные книги Фрейна (1980b; 1988b) и его различные статьи (1980а; 1987; 1988а; 1992) - лучший возможный ответ Мэку (Mack 1993, гл. 4) и другим авторам, считающим, что галилеяне мало разделяли еврейские интересы. См. особенно Freyne 1987, 607: галилейских евреев отличали «старая и глубоко укорененная прилепленность к Иерусалиму и Храму», а также «символическое мировоззрение, в центре которого был Иерусалимский Храм». (См. далее сборник статей под редакцией Левайна [Levine 1992a].) На самом деле, приводимые Мэком факты дают основание для выводов, противоположных тем, которые сделал он. Ведь этническая разнородность галилейского населения должна была подтолкнуть живших там евреев крепче держаться за традиции предков и прилагать усилия к сохранению символов своего своеобразия.