Против слепого подчинения императорской власти монах выставляет авторитет Св. Духа: «Я менее сведущ, чем все другие, да, безусловно, но со мной Св. Дух моего Христа, и апостолы и свв. отцы, и они говорят за меня и дают мне познание»[466]. Это весьма сходно с учением св. Симеона Нового Богослова (949-1022): недостойной иерархии противопоставляется харизматическое обладание Св. Духом!
Речь епископа Космы напоминает времена Константина Великого, когда Евсевий Кесарийский приветствовал императора как равноапостола. Как раз против подобного подчинения веры авторитету императора и бунтует иконопочитательное монашество. Они сражались за иконы и одновременно за церковную свободу[467]. Разве монахи были уж так неправы, когда за атакой на икону Христа они усматривали нападение на Самого суверенного Христа?
В диспуте между епископом и монахом не обнаружилось ни явного победителя, ни явного побежденного. Монах временами не может справиться с аргументацией епископа. Впрочем, по большей части они говорят, совсем не слушая друг друга. Не покидает чувство, что общий язык между ними — невозможен.
Так, епископ Косма постоянно говорит о дословной действенности запрета на изображения и упрекает своих противников в том, что они аллегорически воспринимают те фрагменты Св. Писания, которые их не устраивают[468], — а ведь Христос не отменил запрета на изображения[469]. Церковный же народ просто снова впал в языческое идолослужение[470]. Георгий же, напротив, подчеркивает роль Христа в вопросе идолопоклонства: образ Христа не может быть образом идола[471]. Он переходит в наступление: основание христианскому культу икон заложил Сам Христос. Хотя Св. Писание и не упоминает об иконах, все же Христос Сам сотворил чудо и дал нам образ Своего лика, — образ, посланный Им царю Авгарю[472].
Эта легенда и подобные ей поддерживали у иконо-поклонников уверенность, что иконы принадлежат к исконному апостольскому преданию[473]: «Христос Сам заповедал иконы своей Вселенской Церкви»[474].
Познакомившись с диспутом, испытываешь какое-то неудовлетворение, и не только из-за временами невысокого уровня и, в том числе, не из-за чрезмерного цезаропапизма епископа, а прежде всего из-за того, что две позиции оказались в непримиримой конфронтации, тогда как они, в качестве комплементарных воззрений, дополняют друг друга. Не слишком ли легко иконопочитатели, исходя из вочеловечения Христа, заключают онеобходимости изображений Вочеловечившегося?
Нет ли поспешности у иконоборцев, когда они, исходя из запрета на изображения, выводят отрицание вообще любых земных форм наглядных напоминаний о Божественном? Ведь через всю историю Церкви протягивается как тенденция к отрицанию изображений, так и другая — как принятию изображений[475].
Крайности, угрожающие обеим тенденциям, таковы: с одной стороны, столь большая дистанция между образом и первообразом, что любой образ теряет смысл и возможность бытия; с другой стороны, столь большая близость между первообразом и образом, что их можно перепутать.
На следующих этапах развития богословия иконы мы увидим, что и среди иконопочитателей имеются столь же сильные смещения акцентов, как и те, которые мы могли видеть у иконоборцев.
Св. Иоанн Дамаскин (675-749) — это, несомненно, самый значительный богослов среди иконопочитателей первого периода. Он первым предложил подлинный синтез богословия иконы.
Его влияние очень велико, хотя и будет преувеличением, если назвать его самым великим из мыслителей богословия образа[476]. У него кое-что так и осталось еще неопределенным и получило разъяснение лишь на втором этапе иконоборческих дебатов.
Иоанн написал свои три «Слова против порицающих иконы»{477} около 730 г., т. е. в самом начале споров об иконах[478]. Соответственно его главной темой является отвержение упрека в идолопоклонстве, тогда стоявшего в центре разногласий. Но выходец из Дамаска пошел дальше: он попытался заложить прочный фундамент для иконопочитания. Поэтому сначала он рассматривает сам образ, а затем — его почитание.
467
Это показали К.Шварцлозе и П.Браун; см.: К. Schwarzlose. Der Bilderstreit, ein Kampf der griechischen Kirche um ihre Eigenart und Freiheit, Gotha 1890; P.Brown, A Dark-Age Crisis: aspects of the Iconoclastic Controversy, in: The English Historical Review 88 (1973), 1-34. Противоположная оценка Бека (H.-G. Beck) о роли монашества является, по моему мнению, слишком негативной (см.: Handbuch der Kirchen-geschichte, hrsg. von H.Jedin, III. 1. 31-81).
472
Там же, XXI. Приводя эту историю, Георгий ссылается на св. Ефрема. Различные варианты легенды об Авгаре тщательно собраны в раб.: Е. von Dobschutz, Christusbilder. Untersuchungen zur christlichen Legende, Leipzig 1899.
473
И Георгий вводит ограничение: хотя Христос и дал Свою икону, тем не менее Он не заповедал ей поклоняться, поскольку тогда еще была слишком велика опасность обоготворения образов (там же, XXII).
475
Тщательное исследование обоих направлений см.: T.Gouillard, Contemplation et imagerie sacree dans le christianisme byzantin, в: его же, La vie religieuse a Byzance. Variorum Reprints, London 1981.
476
Например, см.: J.Nasrallah, Saint Jean de Damas, son evpoque, sa vie, son oeuvre, Harissa 1950, 116, относительно его богословия иконы см.: H.Menges, Die Bilderlehre des Hl. Johannes von Damaskus, Munster 1938; Th.Nikolaou, Die Ikonenverehrung als Beispiel ostkirchlicher Theologie und Frommigkeit nach Johannes von Damaskus, in: Ostkirchliche Studien 25 (1976), 138-165, а также наше исследование: La saintete de l'icone selon S.Jean Damascene, in: Studia Patristica (ed. by E.A. Livingstone), vol. XVIII.Oxford-New York 1982, 188-193.
478
Относительно хронологии см. Введение Б.Коттера (B.Kotter) в III т. критического издания писаний Иоанна Дамаскина, Berlin-New York 1975. Мы же цитируем по т. 94 PG.