Я очень признателен Вам, кланяйтесь Москве, её златоглавым куполам, башням Кремля и рубиновым звёздам!
С этими бумагами поступайте, как знаете: можете пустить их на пыжи (на патроны), как некогда на Кавказе едва не поступили с записками Печорина…
Остаюсь вечно неприкаянным в мировой пустоте – и в этой золотой пустоте нам едва ли сойтись, хотя мир тесен.
С. Иконников».
Должно быть, я стоял с опрокинутым лицом, как пустая фляжка из под рома, поскольку я вызвал некоторое недоумение у моих хозяев.
Я взял папку, перехватил её чёрным шнурком, сунул под мышку, каким-то нервическим машинальным движением сел на узенькой лавочке под грецким орехом и грустными, почти пустыми глазами обвёл осиротевшее подворье Иконникова.
Было роскошное, богатое звуками, цветами и запахами утро: иволги беспечно пели в саду, выводя свои влажные трели, где-то таинственную сагу своим недременным стучанием наговаривал дятел, гулил голубь, пахло мёдом, чабрецом, тополиным пухом, пахло весной. В природе, в самой глубине её бессмертной богатой души, я слышал печаль, какую лучше всех выразил Пушкин:
Да, природа с ёе вечно обновляемым лицом, с её вечным пиршеством, которое в любой миг может одеться трауром – в природе я в эту минуту слышал равнодушие.
Я встал, попрощался с хозяевами и, несколько подавленный таким обстоянием, пошёл на вокзал взять билет в Москву.
Через час с небольшим я уже глядел в окна вагона на медленно проплывающие мимо меня поля Кубани, по краям уставленные пирамидальными тополями, так похожие на островерхие кипарисы Ван Гога.
Мне было грустно. Я прощался с Кубанью.
У меня на душе лежал камень, что-то у самого сердца щемило и покалывало: мрачные предчувствия томили меня.
Наше случайное знакомство с безвестным художником всколыхнуло на какое-то мгновенье все самые лучшие, самые радужные мечты моей юности – и вот я присутствовал точно при угасании яркого солнечного дня; очень красивое, тревожное и утомлённое солнце, казалось, уже находилось над землёй, ещё минута – и оно скроется с глаз.
Только перед самым Ростовом я решился открыть записки Иконникова, которые он называл «Письма к другу»…
Я сразу понял по неровности строк и косине букв, что передо мной очень неровное (черновое?), как бы взлохмоченное сочинение художника, которое было написано не на воле и как бы даже не в здравом уме.
Передо мной лежала обычная школьная папка с чёрным шнурком, но когда я начал читать, мне казалось порой, что передо мной лежит раненный зверь, у которого кровоточит один бок…
Странное холодновато-погребальное впечатление оставила по себе эта переписка двух художников, точно переписка двух веков.
Впрочем, это моё предуведомление читателю ничего не объясняет – читатель сам выберет те необходимые и нужные слова, которых заслуживают эти письма.
Письма к другу[28]
И свет во тьме светит.
И тьма не объяла его.
Дорогой Vincent!
По моему лицу, щекам, губам, глазам будто крепко стеганули крапивой… А по всему моему телу точно пропустили ток! Причиной тому – только что полученное от Вас письмо из… Арля (?).
В горле я почувствовал лёгкую тошноту, а в голове – кружение: моё сердце забилось с необычайной радостью. Мы с Вами теперь, наверное, так же близки, как Вы (некогда) были близки с Вашим братом и друзьями. Нет, мы фантастически близки, хотя исторически мы так далеки… Сама наша жизнь, судьба, сама фантастическая судьба Европы нас будто поставили по обе стороны баррикады. Кто мог подумать, что однажды мы станем с Вами так близки и встретимся на улице Лепик в Париже. Боже мой, когда Вы вошли в комнату, я мысленно стал перед Вами на колени, я целовал Вам руки, я хотел броситься Вам на грудь и разрыдаться, как ребёнок.
Но я, как каменный столб, оставался недвижным. Вы молча глядели на меня, а я – на Вас. Ваши голубые глаза каким-то небесным огнём прошли сквозь меня – Ваша любовь к земле, солнцу, свету и человечеству передались мне.
Мы молча пожали друг другу руки и сели на две табуретки друг против друга: Вы рассматривали меня, а я Вас.
Из затруднительного положения нас вывел Ваш брат Тео, принёс ещё один стул и папку с Вашими рисунками, и мы стали рассматривать их.
Дорогой Vincent, простите мне мою минутную слабость, когда, прощаясь, я всё же разрыдался, как дитя, на Вашей груди. Теперь это моё письмо к Вам мокрое от слёз, как и тогда ворот Вашей рубашки…
28
Предлагаемая читателю переписка художников подвергнута сильному сокращению. – Прим. автора.