Мне кажется, нас сближает какое-то несчастье.
Шлю Вам сердечный привет из России, крепко Вам жму руку, обнимаю, люблю.
Vǒtre Iconnikov.
Дорогой Vincent!
На волнах немыслимого потрясения, быть может, даже минутного помешательства, на волнах ошеломительного впечатления после нашей встречи в Париже я Вам пишу второе письмо, не дождавшись ответа на первое.
Каждую минуту я задаю себе один и тот же вопрос: «Не галлюцинация ли это, наша встреча с Вами? Кто я таков: чем я лучше других русских художников, которые так же, как и я, любят Вас?»
Передо мной на столе Ваши Арлезианки, Ваши Подсолнухи, а также Красные виноградники (репродукции). Я гляжу, как лунатик, на Ваш немыслимо жёсткий правдивый автопортрет с отрезанным ухом (оно у Вас пока не отрезано…) и задаю себе один и тот же вопрос: «Да не болен ли я сам, я был у Вас в Париже, „иль это только снится мне?“»
Впрочем, капли рассудка мне подсказывают, что у меня есть алиби: я был у Вас, а не в психиатрической лечебнице! У меня есть прямые и косвенные доказательства этому!
Когда Ваш брат Теодор сидел передо мной, он поставил короткий автограф на одном из альбомов, посвящённом Вашему творчеству.
И потом (я это особенно чётко вижу) мы сидели и рассматривали Ваши рисунки, а Вы, как провинившийся или нашкодивший школьник, повторяли только одну фразу: «Всё это плохо и никуда не годится».
Я хотел Вас обнять, приблизить к себе и сказать, что Вы совершенно не знаете цену себе. Теперь Ваши картины и рисунки на рынках искусства, на аукционах Кристи например, стоят очень дорого[29].
Потом мы заговорили о Москве, о далёкой России, Вы обняли меня и, взяв мои руки, стали хвалить наших русских писателей, потом стали хвалить прелестный рисунок И. Крамского «Гадание» и рисунки Ф. Васильева «Камни на Волге». По-Вашему, русские художники если не самые лучшие, то самые цепкие рисовальщики. Я стал возражать, я сказал, что Крамской отменный, крепкий рисовальщик, это так, но часто его портретное искусство похоже на… гипсовые штудии. Это наш, быть может, самый крепкий, но и самый сухой портретист. Вы же, напротив, не имея цепкий, чисто механический глаз Крамского, можете вдохнуть жизнь в каждый свой штрих, пятно, линию, в каждую мелочь – а это дар!
Вы соглашались и не соглашались со мной, и снова хвалили Крамского, Репина, Васильева – хвалили реализм.
При всей невосприимчивости фотографии Вы готовы учиться даже у неё!
Меня поражает всегда Ваша честность во всём.
Правда, несколько позже, прощаясь со мной, Вы обронили замечательную фразу, по-сезанновски чёткую, ёмкую: «Настоящий рисунок – это форма и цвет».
И всё же рассейте мои сомнения: мы встречались с Вами в Париже или это мне приснилось? Нет, нет, я всё же верю, что это не сон (у меня есть алиби), я был у Вас на Монмартре на улице Лаваль[30].
Ваш брат водил меня на балкон, и мы смотрели на крыши Парижа: Ваша мастерская и Вы, и Ваш брат навсегда отпечатались у меня в памяти.
Но так ли это?..
Vŏtre S. I.
Cher Serge![31]
Получил Ваши два письма из России. Первое письмо меня обрадовало, а второе – огорчило.
Спешу Вас заверить, Вы в трезвом уме и это не галлюцинации: мы встречались с Вами в Париже на улице Лепик у моего брата Тео. Мой брат был в совершенном восторге от Вас, он мне постоянно шептал на ухо, что Вы ему напоминаете его товарища Халермана из Нюэнена, с которым он был в Англии.
До того, как нам с Вами сойтись, я имел довольно туманное представление о русских, в основном по романам русских писателей. Но вот мы сошлись и глянули разок-другой друг другу в глаза, и я всё понял: Вы – русский. И русские – это те, на кого мы с Тео можем положиться в проклятом ремесле живописи.
Ваша русская школа живописи замечательная, хотя бы уже потому, что вы чертовски крепко рисуете! По-моему, крепкий, просто железный рисунок у русских в крови… Чего только стоят одни А. Иванов или Карл Брюллов.
Но на мой, быть может, поверхностный взгляд, вы гораздо, гораздо сильней как художники, когда вы пишете романы, повести или сочиняете поэмы.
Вы – страна отчаянных, дерзких, сильных людей. Вы – страна высоких мечтателей и поэтов!
То, что носили в себе Рембрандт, Гойя или Делакруа (я говорю о художественной концепции), это вам даётся apeine[32].
Зато когда вы садитесь за стол и берётесь за перо, Европа дрожит, как в лихорадке, и ждёт из России очередных повестей, романов, поэм или философических писем.
Одна грандиозная фигура Льва Толстого чего стоит. Я только что прочёл его роман «Анна Каренина» и был в шоке – какая нечеловеческая глубина, какая правда! Толстой совершенно правильно поступил, что не пощадил Анну: c’est la vie[33]. А жизнь – хоть и прекрасная, но и презабавная и прежестокая штучка.