Напишите мне подробней, какие события происходят у вас? И всё же я надеюсь на крепкий норд-ост с вашей стороны – он освежит и нашу Европу…
Только надеюсь, что это будет свежий ветерок, а не буря, которая похоронит и Вас, и Ваши письма ко мне во льдах России…
Р.P.S. Сегодня над Арлем очень чистое и такое прозрачное небо, что с каким-то трудом воспринимаются возмущения мира в другом конце света.
Ах, как прозрачно, как сине это небо над Арлем – нынче оно чисто, как невинный младенец.
Я вышел из своего Жёлтого домика, чтобы прикупить табаку, но тут же стремглав бросился снова в дом, схватил мой ящик, набитый красками, схватил холсты и треногу и бегом бросился писать поля близ Арля!
Какое-то утомление и нервная дрожь (дрожь восторга) меня бьёт теперь, когда я закончил работу (у меня кончились краски) и прямо на поле пишу Вам это письмо.
По-моему, я написал неплохие виноградники и лиловые дали с тёмными оливами вдали и белым солнцем. Это мой лучший комплимент этому небу и солнцу!
Тяну Вам руку из Франции с горячим и нежным приветом из Прованса.
Ваш Vincent.
(О каком это отрезанном ухе Вы говорите, о Вашем или о моём?)
Дорогой Vincent!
Спешу Вас успокоить: Россия цела, я цел, целы мои друзья и домочадцы.
У нас происходят небольшие дела: немного завьюжило.
Впрочем, если хорошенько присмотреться, из этой искры может разгореться пламя.
Пока же это вроде подвижки во время паводка…
Я совершенно согласен и с Вами, и с вашим почтенным семейством пасторов и добропорядочных людей. Стихийные революции – это насилие, это всегда наподобие пружины, которая совершит обратное действие – отмашку (насилие).
Одним громким и красивым лозунгом сыт не будешь – у нас теперь кормят только этим. Но вот чем всё это грозит нам, как сказал один мудрый философ: легче толпу направить по неправильному пути, например, в пропасть, чем туда же направить одного l’home pensant[37].
У нас пока затишье – люди пока не образовали толпу. Поэтому я пока подожду делать выводы.
Я с большим интересом прочёл Ваше письмо, Ваши рассуждения о наших художниках замечательны! И о Толстом, и о Достоевском Вы судите здраво. У меня такое впечатление, что Вы родились у нас… впрочем, всех больших художников отличает это: в любой европейской или латиноамериканской стране они свои.
На обороте письма Вы просите разъяснить тайное «Rosen kreaser» происхождение моей двойной фамилии (?). Да, я ношу (скорей, сам для себя и немногих товарищей) двойную фамилию: первая – это та, которой я был представлен Вам в Париже, а вторая – это моё писательское имя, или, если хотите, псевдоним, которым я пока подписываю мои статьи и прозаические вещи, если случается их отправить для печати в журнал.
Но поговорим лучше о другом – о сообществе художников.
Невольно мои размышления касаются и Вас, и Гогена – а быть может, и Бернар присоединится к вам?
Что, Гоген, быть может, уже нагрянул к Вам в Арль или всё не решается?
Чего я желаю Вам и Гогену, это взаимопонимания и терпимости: таких два крупных таланта удержать в одном гнезде трудно, почти невозможно, как двух крупных орланов…
Теперь у нас в большой моде полотна Сезанна: у нас в новой России подрастает целая плеяда сезаннистов. А как Вы относитесь к искусству затворника из Экса?
Но, кажется, наступает мода и на Вас, и на Ваше искусство. Теперь у нас молодые художники распевают такие песенки:
Вас это удивляет? А меня настораживает.
И вот ещё что: перекрасили бы Вы с Гогеном Ваш Жёлтый домик в другой цвет. У нас в России Жёлтый дом ещё с прошлого века ассоциируется ни с чем иным, как с помешательством (не накликать бы Вам беды…). Наш небезызвестный литературный герой Поприщин, он же Аксентий Иванов, он же титулярный советник, дворянин и король испанский Фердинанд VIII, сидел в жёлтом доме.
Да минет Вас и меня сия чаша…
Крепко вас обнимаю обоих и люблю.
Ваш S. I.
Дорогой Vincent!
Был рад получить от Вас несколько строчек, они дышат любовью ко мне – такой же, смею думать (я это чувствую между строчек), как Ваша любовь к Провансу и Вашим друзьям. Ваши письма ко мне согреты человеческим теплом и пониманием, чем, в свою очередь, я хочу ответить и Вам.
У Вас в Арле теперь кипит большая работа, это по-настоящему большой урожай: несколько портретов арлезианок, портрет друга Рулена и ряд Ваших блестящих Подсолнухов! Теперь Вы сообщаете, что купили себе большое зеркало, чтобы можно было писать и себя – замечательно! Буду ждать от Вас Вашего собственного изображения акварелью или пером.