И далее Вы бросаете уже совсем горькие слова упрёка: «Гоген смешон, он сумасшедший».
В своём последнем письме к Вам он требует от Вас взамен своих этюдов одно из Ваших полотен с Подсолнухами? (по-моему, это низко)…
А это уже откровенный цинизм: он требует возвратить ему фехтовальную маску и шпагу (по-моему, он не понимает, что он натворил!?). Но зачем ему шпага в такой неподходящий момент? Он что, будет биться с ветряными мельницами?
Дорогой мой Vincent, я Вас хорошо понимаю. Вам горько сознавать, что Вас предали и перешагнули через Вас, как через живой труп.
Ваши слова полны горечи: «Теперь Гоген – это набор цинизма и уверенности, что мы с Тео его одурачили»…
И в самом деле: «Кто будет его следующей жертвой?» – спрашиваете Вы.
Мне сказать Вам нечего: мне горько и пусто, как будто мне в спину саданули финский нож.
Одно я Вам могу сказать: будьте молодцом, крепитесь – время Вас подлечит.
Mon cher amirusse!
Me voliàdansunespaceserré entre l’enclume et le marteau. Ma tête est en feu, je le sens, mespenséespareilles à des vaguesdésordonnéesroulent, roulentversune rive sans pouvoirtrouverd’abri…
On m’atrouvéunabriconvenabledans la Maison de santé à Saint-Rémi.
Ilm’est arrive une metamorphose sans importance: j’avaisdùtrébuchercontrequelque chose et j’étaistombédans un fosse. Et me voilà privéd’uneoreille…
Pourquoisuis-je parmi les aliénés? Ne suis-je pas malademoimême?
Tantôt je soupçonne le Gauguin despotique de m’avoirpercél’oreille avec son épée, tantôtj’imagine un inconnu, dans un café nocturne à Arles, sejetersurmoi et me couperl’oreille.
Qui doncm’avaittranchéune lobe d’oreille? Avec quell motif? C’estpeut-êtremio – meme… C’estpeut-être avec ma proper main q u e…?
Dites-moipourquoitoutecette histoire?
Faites savoir à Gauguin que je l’aimetoujoursbienquesa place soitdans la jungle… C’est un loup sans laisse…
Qui estbience coquina qui a eubesoin de mon Oreille?..
Gardez-la comme la prunelle de vosyeux…[42].
Дорогой, несчастный Vincent!
Ваше последнее письмо похоже на придорожную пыль, прибитую дождём. Ваше письмо похоже на крик роженицы, которая никак не может родить… Ваше письмо похоже на душераздирающий крик большого, великого художника, который при жизни у своих современников числился среди отверженных и бродяг…
С Вами случилась большая беда.
Мы, молодые русские художники, мы с Вами! Мы любим Вас, мы молимся о Вас, мы страдаем…
Теперь время открыть и мою тайну. Дело в том, что я такой же невольник судьбы, как и Вы (я такой же узник тюрьмы, как и Вы в своей лечебнице в Сен-Реми).
Мы крепким засовом изолированы от общества – и это знак нашей судьбы! Более того – это сама наша судьба.
Вы в убежище душевнобольных, я – в ИТК. Можно поздравить и Вас, и меня с нашим заточением – это знамение, это наша судьба. Латиняне в таких случаях говорили: cui quesuum[43].
Перед нами – путь на Голгофу, и мы должны взойти на неё.
Ко мне на КАРЛАГ теперь никто не пишет, кроме Вас. Из Вашего дальняка пришли нехорошие вести, но я рад Вашим письмам всегда – теперь это единственная отрада моей жизни.
Вы пишете, что Вас этапом переправили в Сен-Реми и посадили на цепь. Это хуже Колымы – это психушка. Хорошо, что в Ваши времена ещё не придумали галоперидол.
Итак, мой дорогой Vincent, теперь и Вы, и я – вольтанутые.
Я мотаю свой срок среди комиков, а Вы сидите на цепи и под присмотром надзирателя… В таких стеснённых условиях хороших картин не напишешь…
У нас кругом суровая северная красота: куда ни кинь глазами – тёмной стеной стоит лес. Конечно, его красота – это не утончённая красота Булонского леса под Парижем, но будь у меня под рукой краски, я бы Вам набросал этюд и дал понюхать, чем пахнет Русский Север.
Как я уже выше сказал, мотаю я свой срок среди комиков, публика тут пёстрая: тут есть не только поэты и художники (их тут зовут одним хорошим именем – халдеи), тут есть и музыканты – скрипачи, пианисты, быки-рогомёты, есть фраера и вампиры, бакланы, борзые и мокрушники, есть гуливаны из ершей, а есть и петушня.
Тут особая зона – это как будто своя республика. Самое большое начальство тут – паханы (это вроде хозяев).
Теперь нам, в Новой России, распахнули дверь в светлое будущее паханы. Сказать откровенно, теперь власть паханов и для паханов – остальная публика – это ссучившиеся…
Я немного замер: это письмо в двух местах только что продырявил гвоздём один вольтанутый… Теперь он забрался на нары, как Соловей-разбойник в своё гнездо, и свищет, и кроет Советскую власть самыми последними словами, потом плачет…
Пока у меня не отняли перо, заканчиваю.
Крепко Вам жму руку, дорогой Vincent. Повидаться бы надо, да видно свидимся теперь на ином дальняке – на том свете.