Вот промелькнуло перед окном милое курносое личико его дочки Лидии, эдакой Машеньки из «Капитанской дочки», воспитанной на французских романах. А вот… но это снова барин, теперь чем-то разгневанный и сердитый, ещё в сенцах слышится его громкое хлопанье дверью и угрозы то ли собаке, то ли человеку: «Запорю!»
Меня так и передёрнуло, словно это я писал красками этот великолепный этюд с таким тщанием и усердием, какого барин, конечно, оценить не смог…
Бедный барин, видно, долго по твоим косточкам будет, будто вурдалак, скакать ветер.
Пошто замордовал Григория!
Остроты Дега
Не многих ябедников я смог бы вынести, но таких, как Дега, в любое время и всегда.
Живи я в эпоху Дега, я бы приохотился носить его трость и ходить с ним под руку. А отпусти он одну или две остроты в мой адрес как художника – я бы был польщён.
Вот, например, одна из его острот в мой адрес: «А! это тот, который делает в год по точке, как Сёра?»
Всем известно, какую неприязнь испытывал Дега к литераторам, особенно к тем, кто любил поболтать о живописи. Меня бы он просто прибил двумя гвоздями к стенке за то, что я выбалтываю секреты живописи.
Я задаю Дега мысленный вопрос: «Разве поэт и художник в одном лице не совместимы?» И получаю мысленный ответ: «Вот Вы тому – яркое подтверждение».
Я выбалтываю секреты живописи. В это трудно поверить, но Дега бы мне поверил…
«Рисунок – это не форма, это манера видеть форму». Многих эти его слова (Дега) ставили в тупик, но я не знаю ничего лучше этого высказывания – тут весь Леонардо.
Ни одна из острот Дега не прошла мимо ушей современников. Даже Энгр, и тот бы острослов.
Догадываетесь, почему нет острот у Шилова?
А вот одна из острот его современников (предполагаемых): «Лучше оказаться в изгнании с Леонардо или быть проколотым шпагой Бенвенуто Челлини, чем попасть на язычок Дега».
У Дега не было детей, одна или две его племянницы были его единственной отрадой. Ловлю себя на том, что у меня тоже одна или две племянницы. В чём же моя отрада? Быть может, в сознании, что я не Дега?
Дега – это вкус, вкус Франции, не более того. Русским это надоедливо и скучно, нам всегда хочется больше сказать. Но не научившись как следует выговаривать «А», разве допустимо приступать к «Б»?
Тамань
Когда открываешь Лермонтова для себя второй раз, т. е. раз и навсегда начинаешь любить его как художника, тогда начинаешь удивляться себе, как ты раньше на школьной скамье не видел всего этого?
Теперь Лермонтов – особенно его проза, особенно его «Фаталист» и «Тамань» – это моё самое любимое домашнее чтение.
Я не расстаюсь с ним никогда. Я делаю то самое, что советовал Чехов: я разбиваю эту прозу на части, на предложения, на абзацы и даже на буквы.
Я любуюсь этой живописью слова не хуже, чем Тицианом.
Диалоги у Лермонтова – это верх мастерства!
Я выписал мелко-мелко отрывки из его «Тамани» на отдельном листке своей рукой; когда я пишу, например, наброски о Каспии, передо мной лежит и синева Чёрного моря «Тамани».
Какая, к чёрту, это проза. Это поэзия в чистом виде, поэзия! Я люблю в прозе Лермонтова каждый слог, каждый вздох, каждую буквицу.
Чехов в «Степи» по мастерству очень близко подошёл к прозе Лермонтова, но встать с ним вровень он бы не смог никогда – тут нужно быть не только поэтом, но гениальным поэтом!
Чехов это хорошо понимал и однажды сказал: «Вот написать бы что-то равное „Тамани“ и умереть можно».
О поэтах
Поэты! Эти пилигримы астрального мира. Эти полупадшие ангелы, полувзбесившиеся демоны, попавшие в этот мир издалека[45]. Эти упавшие на землю и не рассыпавшиеся звёзды. Эти созерцатели своего истинного «Я» (единственные после йогов, кому верховное Божество влепило между бровей «третий глаз»). Эти оборванцы и мыслители, доносящие до нас краски и обрывки слов с других планет.