Да и ты хорош, как ты тогда сказал? Вломиться бы в стену и под лампадами погаснуть навсегда, как парочка гулаговских святых – неохота возвращаться к людям. Но вот штука-то какая, святые в стену не вламывались самозванно никогда, они, пригубив чашу страданий, её испивали до конца. А мы лишь пригубили.
Ладно, пока, быть может, скоро свидимся.
19 мая 1979 г.
Не знаю, когда это всё началось, может, с лагеря? С убегающих во всех 4-х направлениях рядов колючей проволоки, может, с тёмных, вроде крепостных стен, силуэтов вышек, может, с гавкавших собак, принимавших под Рождество человеческий облик, а может, с лагерного начальства, что лаяло повсеместно громче всяких собак! Не знаю… полный провал памяти… Чтоб понять наш Русский Север, его надо увидать через решетчатое окошечко! Я не утверждаю это. Но и меньше всего хочу быть похожим на сказочника. Впрочем, в этих местах, господа, всё возможно, даже сказка. Если под Рождество поменять собак на людей, а людей на собак, то вы к утру ничего не заметите (если, конечно, вы не закоренелый зэк с дооктябрьским стажем).
Ручательство за то – моё честное слово советского заключённого с 11-летним стажем и даже кивок головы самого г-на Гоголя, который нарочно обмакнул моё перо в свою чернильницу. Вы разве не заметили?
Однако ж перо обсохло, а надо начинать.
21 мая
Эй ты, падаль! Требуха вонючая! Говнюк поганый! Сексот и 338 сексонят и прочая… и прочая… Север! Враг всего человеческого! Я слушал твою похоронную песенку ровно II лет и II месяцев, теперь ты послушай мою козацкую прибауточку. Ты – изменник! Враг трудового народа! Иуда! Ирод проклятый! Враг всего человечества! Ты – все 333 греха мира! Ты всё можешь сделать с человеческим мозгом, всё, что захочешь… Если тебя не полюбишь – ты уничтожишь, а полюбишь тебя – ещё больше наплачешься: ты ревнив, т. к. завистлив. Ты достанешь душу даже на Ямайке и прибьёшь её своими «белыми гвоздьми» на каком-нибудь сухогрузе «Мордыяха» возле какого-нибудь мыса «Белужий нос». Я тебя не полюбил и был наказан, благодарствую, не очень: капельку посажен рылом на парашу, а капельку гузном на осиный кол! Адьё…
26 мая
Тогда, наверное, это всё и началось, эти приступы чёрной меланхолии. О, эти страшные минуты… минуты душевного гнёта или, лучше сказать, минуты душевного запустения. Я отчётливо помню, как всё это начиналось. Был выходной. За тонкими стенками нашего барака выл и выл, казалось, на протяжении тысячи и одной ночи ветер (прошу не путать, господа, с тем, что «на всём божьем свете»). Нет, этот был не тот! Этот ветер, казалось, заглатывал всё! Всё, что не попадало в его косматую лапу, всё отправлялось в глотку. Как будто 333 тысячи волков под покровительством тысячи и одной ночи сорвались со стороны Белого моря и понеслись в нашу сторону. Мы забились по углам, а некоторые слонялись из угла в угол, толкая друг друга плечами, и не знали, куда себя деть. Каждый думал о своём. Мой земляк, покойный Иван Тимофеевич Малюга, заглянул мне в глаза с какой-то полудетской стариковской жалостью и сказал:
– Не задумывайтесь, это добром не кончится…
Я не придал значения его словам. Да и какую броню надо было иметь в душе, когда я ежеминутно, ежесекундно чувствовал всю нелепость, невероятность и даже фантастичность той метаморфозы, что случилась со мной. Я ощущал себя маленькой горошиной из сказки Андерсена, что, неловко отскочив от подоконника, угодила под жернова невидимого молоха, что уже надавливал на меня сверху, начиная неумолимо перемалывать. Я думал… я и до этого дни и ночи напролёт думал, думал, думал… это было единственным моим любимым занятием. Но день, о котором речь, – особенный. Как я уже сказал, выл протяжный и беспокойный ветер.
– Не ветер, а какая-то тоска, – проговорил кто-то рядом. Вдруг я почувствовал, что меня куда-то повело на сторону, потом мне показалось, что я обо что-то стукнулся лбом, (может, это я сам себя кулаком, а может, об стену). Я закричал не своим голосом, показывая на двери пальцем:
– Призрак бродит по Европе, призрак… ком… му… низ… ма, – и повалился, как сноп, на пол.
Когда я очнулся, надо мной склонялся фельдшер и о чём-то спрашивал. Я попытался пошевелить ногами и руками, но тело, как это бывает во сне, отказывалось мне повиноваться: руки, ноги уже как бы не принадлежали мне, я ощущал всем своим существом всю аварийность, всю шаткость своего положения, я ощущал себя половиной тела уже как бы в гробе… С отчаянием безысходности мысли теснили одна другую. ИЛИ, ИЛИ ЛАМА САМАХВАНИ[46]. Вот это единственное, что я успел бы выкрикнуть, если б умер. Душу палило. Спасти душу! Спасти душу! Было единственным моим желанием в эти минуты то ли бреда, то ли сумасшествия.