П. Гоген в своей книге мемуаров «Прежде и портом» говорит: «Произведение искусства для того, кто умеет видеть, – это зеркало, в котором отражается состояние души художника». Что касается поэтического вдохновения, эмоционального всплеска и самоё состояния души во время творчества Ф. Грека, А. Рублёва и П. Гогена, то лучше, точней и не скажешь – всё это законы поэзии, по которым они творят!
Я намеренно не касаюсь богословской проблематики, религиозной доктрины исихазма, которые питали искусство Ф. Грека или неоязычества и мифологии Океании, которые питали искусство П. Гогена. Я говорю лишь об общем корне мироощущения, корне, уходящем в глубину тысячелетий и, вероятно, восходящем ко времени Адама и Евы. По-видимому, нет ничего старше на земле из цивилизованных видов искусств (изобразительных и поэтических), подобных этому. Когда речь заходит об этих троих художниках: Ф. Греке, А. Рублеве и П. Гогене, и о том, что они родственники, у многих, особенно у ревнителей культа, почему-то волосы встают дыбом, и они всячески хотят исключить из честной компании этого третьего… Они не правы, и правы не мы, а Бог. А Бог, как известно, не в силе, а в правде, и правда Его заключается в том, что их соединили не мы, а Бог.
Принцип их цветоощущения, принцип работы воображения, принцип плоскостности рисунка у них один. Знай они творчество друг друга, они бы втайне восхищались друг другом, как восхищаются дети-близнецы или просто родственники.
Все эти трое писали разное, но и вместе с тем писали одно. И силы их живописи приблизительно равны.
П. Гоген в свои зрелые годы достиг величайшей энергетической мощи своей живописи, но и наш Феофан не лыком шит! В своих новгородских фресках он не уступит никому из художников нового времени (скажем, художникам постимпрессионизма П. Сазанну, П. Гогену, Ван Гогу).
Кисть Феофана во времена работы на Ильине улице в Новгороде – это обоюдоострый меч – кажется, всякий, соперничающий с ним, потерпит поражение! Итак, эти трое (Ф. Грек, А. Рублев, П. Гоген) писали разное и вместе с тем писали одно: бегство от реальности в сферу религиозных или таитянских вымыслов. Мне не всегда ясно, что за этим стоит (в смысле философии), но мне ясно, как это делалось. Каждый их штрих, икона, картина для меня понятны (в смысле формальных приемов). Я знаю, как это делалось и что делалось в этот момент в душе художника (в смысле состояния). Парадокс, но А. Рублев мне ясней, чем П. Филонов или иконописец Зинон. Мне не ясно, как пишут современные иконы, но мне ясно, как писал Рублев. Я его понимаю более чем кого из современных художников. Всякий другой художник для меня – загадка. Для меня величайшей загадкой является Эль Греко, Рембрандт, Веласкес, Ван Гог, С. Дали, но и на Рублева я смотрю как на нечто родственное.
Есть гении в мире искусств, которым доступны величайшие откровения человеческого духа. Им приоткрывает Господь такие ипостаси своего сакрального «Я» в их творениях, что невольно ахнешь: «Се есть истина!». Их талант, дарованный небесами, ум, страсть, строгость отношения к себе – уникальны. Таков Андрей Рублев. То, что он был монах, наверно, неслучайно – по складу мыслей и ума он, наверное, всегда был монахом (т. е. отдельным – греч.). Рублев – величайший гений, каких рождает человечество нечасто. Трудно сказать, что самое замечательное в этом человеке – его ум, талант, величайшая ответственность за талант или то и другое, да еще утеснение себя в жизни в одеждах чернеца. В Андрее Рублеве все слито воедино. Все слито в нем, как в драгоценном слитке: художник, поэт, философ, теолог, монах, человек.
Я не знаю, каким мог бы быть Рублев в жизни, но я знаю твердо только одно, что он не мог быть эдаким тихим созерцателем-монашком, этаким Беато Анжелико в русском варианте. Это был мощный человек с сильной волей и мощным темпераментом. Это был страстный человек[52], гневно бросающий в лицо миру, лежащему во зле – гармонию. Гармония и ясность – это не плод его келейных измышлений, это убеждение глубоко настрадавшегося человека, глубокой и яркой личности. Рублев – отважный воин Христов. Вся его иконопись – это протест и, если хотите, скрытый бунт против реальности, против ненавистной розни мира сего. Его монастырь был для него крепким убежищем, и то, что он сделал, делая оттуда набеги, внося в мир хаоса гармонию – это была борьба, стоившая иным его современникам жизни.
В раскрытии личности Ф. Грека и А. Рублева, без преувеличения можно сказать, принимали участие все, кому не лень: беллетристы, писатели, искусствоведы, богословы, иконописцы. Там и тут читаем похвальное слово великим иконописцам. И если о личности Ф. Грека до нас дошли свидетельства современников (Е. Премудрый), то личность А. Рублева расплывчата, точно в тумане – тут для писателя средней руки, для его фантазии есть где разгуляться, да и для кинематографистов то же. Вспомним замечательный фильм А. Тарковского «Андрей Рублёв», снимая который великий режиссёр говорил, что тут нужна историко-философская реконструкция, поскольку биографических сведений об А. Рублёве дошло до нас поразительно мало. И этот фильм, наверное, и получился таким вдохновенным, что фантазию режиссёра, артистов и операторов мало, что сдерживало… А вот писатели наши, да и художественные критики точно сговорились – об Андрее Рублеве они пишут почти одно и то же из тома в том: «тих», «созерцателен», «мягок», «умиротворен», «молитвенен», «незлобив» – вот только несколько общих мест для всех характеристик великого художника. В. Сергеев в книге «Андрей Рублев» так и пишет, как будто не видит здесь штампа: «Темперамент художника тих и созерцателен, отношение его к человеку мягко и любовно».