Идея договора с Богом абсурдна по причине очевидного неравенства сторон. Договор могут между собой заключать только равные или примерно равные стороны. А какое может быть равенство между вечным, всемогущим и абсолютно совершенным Богом – и немощным, смертным и несовершенным человеком? Не будем же мы подписывать контракт, скажем, с обитателем муравейника, ни даже с высшим животным вроде собаки или обезьяны. В общении с этими существами мы признаём только отношения господства и подчинения, но никак не партнерства и равенства. Между человеком и Богом расстояние гораздо большее, чем между человеком и обезьяной, и даже чем между человеком и муравьем! Мы – не партнеры Богу, мы всего лишь его орудия, его инструменты. Идею завета, сформулированную в Священных Писаниях, следует понимать не как договор с Богом, а как нашу безусловную обязанность подчиняться Ему. И подчинение это только для примитивного разума могло ограничиваться принесением жертв и совершением обрядов. Настоящая обязанность человека – служить орудием выполнения Плана Бога, который он открыл нам в Своём Откровении.
Идея о возможности человека оказывать, каким бы то ни было образом, влияние на Бога выглядит столь же нелепой, сколь и кощунственной. Что для Бога наши «дары» или «жертвы», которыми мы пытаемся отблагодарить Его или привлечь Его внимание? Есть ли у нас хоть что-нибудь своего, хоть что-нибудь такого, чего мы прежде не получили от Него? Преподнося в дар Богу приплод скота или выращенные нами плоды, разве мы не помним, что всё это создано Богом в процессе творения: и животные, и растения, которые с тех пор, подчиняясь Им же установленным законам, плодоносят «по роду и по подобию их»? Жертвуя Богу золото, ладан и смирну, люди упускали из виду, что всё это и так принадлежит Ему, являясь произведениями созданной Им земли. Кичась своими собственными изделиями и теми изменениями, которыми люди исказили первоначальный облик этой земли. Они забывают, что и сами они, со всеми своими талантами и достоинствами, не что иное, как творения Бога. Чем может человек облагодетельствовать Того, Кто суть средоточие всех и всяческих благ?
Сам Бог достаточно недвусмысленно выразил Свое отношение к утилитарному и материалистическому восприятию обряда жертвоприношения устами пророка Исаии:
«К чему Мне множество жертв ваших? говорит Господь. Я пресыщен всесожжениями овнов и туком откормленного скота, и крови тельцов и агнцев и козлов не хочу. Когда вы приходите являться пред лице Мое, кто требует от вас, чтобы вы топтали дворы Мои? Не носите больше даров тщетных: курение отвратительно для Меня; новомесячий и суббот, праздничных собраний не могу терпеть: беззаконие – и празднование! Новомесячия ваши и праздники ваши ненавидит душа Моя: они бремя для Меня; Мне тяжело нести их. И когда вы простираете руки ваши, Я закрываю от вас очи Мои; и когда вы умножаете моления ваши».
Что касается третьей точки зрения, тут дело несколько иное. Устраивая «совместную трапезу» с Богом, вкушая с Ним одной пищи, преломляя с Ним хлеб и пия из одной чаши мы, по-видимости, приобщаемся к Нему, становимся сопричастными Ему. Такое сопричастие многими религиями трактуется как священная обязанность человека и одновременно как его священное право.
Древние иудеи и язычники – эллинисты ели мясо принесённых в жертву животных, разделяя его со своими богами.
Самый большой праздник мусульман Ид аль-Адха, или Курбан-байрам, отмечен обрядом заклания жертвенного животного. Закалывая животное, мусульманин посвящает его Богу, произнося дуа (мольбу): «Аллахумма хаза минка ва илайка фатакабал минни» («О Аллаx, это от Тебя и для Тебя, прими от меня»). Мясо жертвенного животного, согласно предписанию шариата, делят на три части: одну раздают бедным, из второй части готовят угощение для родных, соседей, друзей, а третью – мусульманин может оставить себе.
Христиане, совершая таинство евхаристии, символически причащаются плотью и кровью Христа.
Но можно ли, участвуя в совместной трапезе с Богом, или поедая его «плоть и кровь», причаститься к Богу, стать Его частью или часть Его воплотить в себе? Насколько действенно причастие, входящее в нас извне в виде пищи или питья, и попадающее в желудок? Не наше ли воображение дорисовывает, что в момент принесения жертвы (или в момент вкушения её Богом), эта пища преобразуется Им и делается священной или божественной?
Сомнения такого рода возникали у верующих с самого начала утверждения христианского культа, о чём свидетельствует, например, следующая история.
«Во времена св. Григория Двоеслова одна женщина принесла в церковь просфоры для совершения на них литургии. Литургию совершал в это время сам св. Григорий. Когда он стал причащать народ, тогда подошла эта женщина, чтобы причаститься св. тайн. Услышав что св. Григорий, причащая каждого, говорил: „Животворящее тело Господа нашего Иисуса Христа преподается такому-то“, она улыбнулась. Тогда св. Григорий, остановившись, спросил женщину: „Что ты смеешься?“. Женщина отвечала ему: „Для меня кажется странным, владыка, что хлеб, который я спекла собственными моими руками, ты называешь телом Христовым“. Св. Григорий, видя ее неверие, помолился Богу, и вдруг вид хлеба изменился в виде настоящего человеческого тела. Все стоявшие в церкви, увидя вместо хлеба кровавое человеческое тело, вполне убедились, что под видом хлеба и вина преподается им тело и кровь Христовы».
Понятно, что появление вместо ритуальных просфор окровавленной человеческой плоти – не более чем благочестивая выдумка автора «Жития», или легенда, записанная им понаслышке. Беспристрастное исследование пищи, вкушаемой во время евхаристии, не дает никаких оснований полагать, что это нечто большее, чем обыкновенные хлеб и вино.
«Неужели вы так непонятливы? – говорил Иисус. – Неужели не разумеете, что ничто, извне входящее в человека, не может осквернить его? Потому что не в сердце его входит, а в чрево, и выходит вон, чем очищается всякая пища» (Мар.7:18–19).
Задумаемся: если не по правилам употребляемая или не по правилам приготовленная (некошерная) пища не способна осквернить человека, то есть не оказывает на него негативного влияния, – по той причине, что попадает не в сердце (вместилище души), а в чрево (т. е. в желудок и кишечник), – то способна ли жертвенная пища оказывать на человека положительное влияние? Она ведь тоже попадает не в сердце (душу), а в желудок, и выходит вон.
Само по себе причастие (жертвенная трапеза) не обеспечивает ни искомой непосредственной связи человека с Богом, ни позитивного влияния Бога на человека, потому что используемые в ходе данного обряда механизмы не пригодны для этой цели: они не достигают человеческой души, не открывают Богу вход в неё.
«Заботься не о пище телесной, но о пище духовной. Первая выходит вон в виде испражнения – о ней тут же перестают говорить, – тогда как последняя никогда не портится, даже по разлучении души с телом» – говорил Эпиктет65.
Пища не годится на роль агента связи между человеком и Богом или агента влияния на человеческую душу, ибо она проходит иным путём, минуя сознание. Всё, что отметит сознание: хороша была пища или дурна, сытна или нет. Поэтому жертвенную пищу и евхаристию можно уподобить стреле, летящей мимо цели и не попадающей.
Напротив, – продолжал Иисус свою мысль, – «исходящее из человека оскверняет человека. Ибо извнутрь, из сердца человеческого, исходят злые помыслы, прелюбодеяния, любодеяния, убийства, кражи, лихоимство, злоба, коварство, непотребство, завистливое око, богохульство, гордость, безумство, – всё это зло извнутрь исходит и оскверняет человека» (Мар.7:20–23)
В этих словах содержится весьма важная мысль, позволяющая нам дать оценку рассматриваемого нами третьего обоснования обряда приношения жертв.
Причастие тогда лишь действенно, когда в душе есть вера. А вера в душе либо есть, либо её нет, и это не зависит от причастия, поскольку само по себе причастие, как физическое действие, как поглощение хлеба и вина, не рождает веру. Причастие, как и обряд жертвоприношения вообще, не устанавливает контакт человека с Богом, а лишь имитирует его или символически его изображает, подобно тому, как идол символически изображает Бога, а храм – Царство небесное.