— Хм… — произнес реб Нота, будто подавившись слишком большим куском. — В подвале ты меня уже об этом просила. Я подумал, что это просто так. Я вижу, что ты боишься оставаться здесь. После таких-то зверств…
— Нет, я сама не боюсь.
— Ты сама не боишься? И ты не возвращаешься в Петербург? К отцу…
— Я — к отцу? В Петербург? Нет. Мне там нечего делать. Еще меньше, чем здесь.
— И к отцу не хочешь… Так куда же ты хочешь?
— Еще сама не знаю. Может быть, в Лепель… Отдохнуть в моем родном местечке. А потом — за границу…
Реб Нота отвернулся к окну, чтобы она не увидела, что на его глазах выступили слезы. Окна с разбитыми стеклами, заткнутые подушками, выглядели не веселее лица Эстерки.
— Да-да, — сказал он, — я уже вижу… В доме все вверх дном, и в твоей жизни тоже.
— Да, у меня тоже… — подтвердила Эстерка.
— Из твоего замужества ничего не получилось, а от всего моего дома ничего не осталось. Я потерял надежду увидеть тебя счастливой и вырастить здесь моего внука. Крепостной мужик Михайло, староста деревни, принадлежащей Зоричу, саданул топором, и цепь Ноты де Ноткина рассыпалась. Распалась на отдельные звенья…
— Нет, нет, свекор! Я клянусь вам… Это произошло еще до того, как крепостные взбунтовались. Если бы не бунт, меня, может быть, уже не было бы на свете…
— Хорошо, хорошо, Эстерка! У тебя жар. Ты сама не знаешь, что говоришь!.. Надо постараться сейчас спасти все, что можно. Алтерка едет со мной. Едет со мной в Петербург. Я согласен.
Глава тридцатая
Тень Эстерки ушла
В тот же вечер, когда на город после кровавого дня опустилась неуверенная тишина, Кройндл отправилась, куда велел бывший жених Эстерки, — в аптеку.
Она шла на этот раз пугливыми шагами. И без той слепой силы женского любопытства, которая так часто прежде гнала ее по этому же пути, чтобы забрать у Йосефа то, что принадлежало Эстерке, и, дрожа, посмотреть и послушать, как старый холостяк сходит с ума от своей отчаянной любви, путая ее со своей настоящей возлюбленной… Потрясения сегодняшнего дня: то есть Эстеркино требование ее отъезда домой после целых четырнадцати лет службы, потом — бунт крепостных и сидение в подвале… Все это вытрясло из нее мечтательность и интерес к игре с переодеваниями, как в пуримшпиле.[72] И именно поэтому Кройндл на этот раз не нарядилась, как для обычного своего маскарада, не надела атласного платья и жилета Эстерки. Не стала делать такой же прически, как у Эстерки, и не воспользовалась духами из ее бутылочки.
Она осталась в своем шерстяном домашнем платье с вышитым фартучком, укуталась в старую поношенную ротонду, а на красивую головку накинула домашний платок, словно какая-то рыночная торговка. В таком виде она отправилась сегодня к Йосефу. Теперь ее гнала к нему другая сила: сила долга и протрезвевшего сознания. За спиной теперь оставался полуразрушенный дом реб Ноты и разрушенные родственные отношения, с которыми на протяжении многих лет она ощущала себя намного лучше, чем в отчем доме. А ждали ее в родном бедном местечке мачеха и жених, которого нашел для нее отец… Но теперь ей было уже все равно. Конец игрищам!
Дойдя до рынка, она уже в первом ряду лавок увидела, как в тумане, тот же самый разгром, что и в доме реб Ноты. При неверном свете блуждающих светильников и матовом отблеске снега громоздились и чернели высаженные двери и сорванные полки. Постанывавшие торговцы и торговки копошились в обломках, как муравьи в разоренном муравейнике. Патруль из нескольких солдат стоял на страже рядом с перевернутой будкой, где зимой продавали водку, а летом — холодный квас… От этого по спине Кройндл пробежал холодок, а на сердце стало нехорошо. Казалось, будто разгром богатого дома реб Ноты повторился здесь с десятикратной силой. Пресытившаяся сегодня страхом и горечью, Кройндл не могла больше этого выносить; она просто не могла видеть эти мрачные, скупо освещенные лица, слышать эти протяжные вздохи и стоны. Если бы кто-нибудь обратился к ней, она бы закричала. Настолько болезненно-напряженной была она сейчас. И чтобы избежать какой бы то ни было встречи, она поспешно свернула, обошла стороной разгромленные лавки и направилась к аптеке по тропинке, змеившейся по снегу в направлении большого шляха, мимо лесов новой церкви.
Но и в застекленной двери аптеки словно отражался разгром дома реб Ноты. Здесь тоже все окна были выбиты. Покрашенные в белый цвет рамы — выломаны. Жалюзи опустили, чтобы скрыть это позорище, но и они были продырявлены, наполовину сорваны и подвязаны веревками.
72
Пуримшпиль — театрализованное представление по мотивам библейской книги Эстер, связанное с праздником Пурим.