Собрались родственники, друзья и просто соседи. Бедные и богатые. Мужчины — за одними столами, женщины — за другими. На самом почетном месте среди женщин сидела Эстерка, счастливая мать. А на самых почетных местах среди мужчин — реб Нота с внуком. Справа налево от них сидели: Мендл Сатановер — учитель Алтерки, врач Борух Шик и его брат Йосеф — засидевшийся жених Эстерки; затем — посланники Виленского гаона во главе с реб Авигдором из Пинска, печатник реб Менахем Ромм и двое евреев, бежавших из Люблина; глава общины реб Носон и его талантливый зять Меерка, который лишь вчера «открыл» десять потерянных колен в Бухаре…
Были здесь и представители всех синагог и всех городских товариществ, гильдий купцов и ремесленных цехов. Для последних реб Нота устроил вчера отдельное чаепитие с угощением. Он подбодрил их и пообещал переговорить с Семеном Гавриловичем Зоричем об их обидах. А если помещик не уступит и будет и дальше обходиться с ними как с крепостными, он пожалуется на него в Петербург. Но реб Нота не верил, что до этого дойдет. Потому что Семен Гаврилович и так уже имел массу неприятностей и нуждался в его помощи не меньше, чем еврейские ремесленные цеха…
Позже всех и скромнее всех остальных появились два преследуемых хасида из состоятельных домов, которые вчера были у реб Ноты и просили его заступиться за них, не допустить, чтобы их силой заставили дать развод женам… Синяки, оставшиеся от вчерашних снежков мясницких подмастерьев, еще не исчезли с их бледных лбов. И когда их, пришибленных и напуганных, принялись усаживать за скромный стол цеховых ремесленников, пронесся шепоток, который стал нарастать, пока не поднялся настоящий шум. Часть присутствовавших жалела молодых людей, а другая часть была недовольна тем, что сюда впустили такие «подозрительные душонки», которых их собственные тести и тещи выгнали из дома… Больше всех кипятился реб Авигдор из Пинска. Он скроил набожную рожу, выкатил красные глаза в праведном гневе, принялся всем что-то рассказывать и что-то искать в своем глубоком внутреннем кармане… Но реб Нота вдруг поднялся со своего места и тихо и спокойно попросил всех уважаемых гостей не делать той ошибки, из-за которой в последний раз был разрушен Иерусалим… Он напомнил им историю про Бар-Камцу, которого оскорбили на пиру, и про то, что из этого вышло…[55]
— Но с ними нельзя сидеть за одним столом, — поднялся с места реб Авигдор, — иначе мы нарушим херем учителя нашего, гаона Элиёгу…
В ответ на такую наглую выходку в своем доме реб Нота подал короткий и резкий знак, чтобы Авигдор, при всем уважении к нему, сел на свое место. Гость не должен навязывать своего мнения хозяину…
Подождав, пока реб Авигдор, сопя, уселся на свое место, реб Нота удостоил его ответом:
— Ради мира всё позволительно!.. Виноваты не овцы, а пастух. С разрешения раввинов и знатоков Торы, сидящих за этим столом, я, если будет на то воля Божья, совсем скоро устрою диспут между новым вождем хасидов в Белоруссии, которого зовут Шнеур-Залман из Лиозно, и реб Йегошуа Цейтлиным, учеником и приближенным гаона. Пусть этот диспут произойдет у реб Йегошуа в Устье. Эта позорящая нас распря должна быть закончена. Необходимо сделать первый шаг!
— А что по поводу такого диспута скажет гаон? — снова раздался бурчащий голос Авигдора. — Сам гаон?
— Гаон — совершенный праведник!.. — пристально посмотрел на него через свои блестящие очки реб Нота. — Однако его советники — не такие праведники, как он…
Потирая свои пухлые руки и близоруко глядя на них, поднялся со своего места ребе Алтерки, реб Мендл Сатановер, и, как всегда, когда был взволнован, мешая еврейские слова с немецкими, выразил свое согласие с реб Нотой и сказал, что уже сегодня вечером он отправляется в Устье. Там он, с Божей помощью, переговорит относительно этого дела с «советником двора» реб Йегошуа Цейтлиным, чтобы диспут действительно состоялся. Потому что так это больше продолжаться не может…
Первыми предложение о мире подхватили простые евреи, чьи столы стояли ближе к двери. Потому что они сами, невежды из ремесленных цехов, втихаря были увлечены новым учением. Им всегда нравились братство и веселье хасидов. Они только боялись это показывать. Теперь, когда сам богач реб Нота позволил себе такие слова, они принялись хлопать по узким, обтянутым атласом плечам двоих перепуганных хасидов, сидевших за столом. Они хлопали их своими тяжелыми натруженными лапами, пододвинули к ним поближе свои скамьи, как будто хотели этим защитить хасидов от «гостеприимства» Авигдора и его набожных помощников. Басовитый шепот важных евреев, сидевших на почетных местах, кстати, сразу же смолк. Тихо и еще раз тихо! Виновник торжества, Алтер, сын покойного реб Менди, будет читать свою проповедь!
55
В Трактате «Гитин» рассказывается, что из-за тяжкого оскорбления, нанесенного Бар-Камце, был разрушен Иерусалим.