Русским подобное раскрытие карт на последней странице было излишним — и без того книга являлась для них четко прочитываемым пасьянсом уже с первой страницы. Они и взбесились, поскольку само содержание не нравилось им ни в общем, ни в частностях, то есть — во многих частностях. Как правило, речь шла про общее звучание, которое весьма лапидарно отразил проф. Лоек в интервью для французского радио, когда ему задали вопрос о негодовании советских деятелей в отношении моей книги:
" — Дело в том, что польский вопрос, связанный с Наполеоном — это, в переложении на язык современных политических реалий, это намек о необходимости тесного союза Польши с Западом".
Ни убавить, ни прибавить; этому намеку я посвятил не один абзац в своих наполеоновских книгах, помня о словах самого Наполеона: "Есть только два народа — Востока и Запада". Но, чтобы все было совершенно ясно: выбор Запада здесь является выбором «из двух зол», но никак не мегаломанским "а вот мы, блин, средиземноморская культура". На самом же деле мы являемся периферийной частью латинской культуры, только, когда мы уже тысячу лет прижимаемся к ней словно не познавшее достаточно любви дитя, она ту же самую тысячу лет не обращала на нас внимания словно мачеха, и в своей гордыне не ударила пальцем о палец, когда нас рвали на куски волки (в том числе и западные). Словно черный символ звучат слова римского пары Григория XVI, назвавшего ноябрьских повстанцев: "подлыми бунтовщиками, неблагодарными людьми, которые под предлогом добра восстали против власти собственного монарха" (царя). И подобного рода мнений, свидетельствующих о неизменном отношении Запада к нам, я приводил в своих книгах достаточно много. Среди французов лишь один, корсиканец, был исключением — все остальные плевать хотели на поляков и на свои обязательства в отношении Польши (в этом я укорял представителей Запада в своей книге "Французская тропа", в главе "Каменноглазая сказка из долины Танн". Англичан как вечных нарушителей своих же обещаний я показал в "Ампирном пасьянсе" (в нескольких разделах) и в "Безлюдных островах" (глава "Римская палатка"); можете припомнить лекцию Мамулевича из "Конквисты" — это лекция о британском лицемерии и об обязательствах, которые англичане взяли на себя в отношении поляков, чтобы ни одного из них не исполнить, поскольку «трактат о взаимной помощи был для них куском туалетной бумаги». О фрицах нечего и говорить, кладбища со всех сторон. О габсбургских кнутах, цепях и различных Шелях[128] уже позабыли (в "Колыбели" я упоминаю тот самый це-ка[129] деспотизм), но теперь даже модно стало тосковать по Габсбургам…
Никто из знающих мои книги не может обвинить меня в том, будто бы я, словно идиот, низкопоклонствую перед Западом. Весь мой "Асфальтовый салун" был американской плетенкой: немножечко нитей восхищения дающей силы предприимчивостью “self-made” (тогда не нужны трактаты о взаимопомощи и дурацкие сожаления о том, что кто-то их не выполнил) и множество нитей издевки над всей этой комиксовой культурой, в которой Джоконда никогда не могла бы сомкнуть своих губ в полуулыбке, но в обязательном порядке должна была бы открыть искусственные зубы (keep smiling), которыми, в обязательном порядке, должна была бы жевать chewing gum. Но из "двух зол" я выбираю Запад, даже осознавая, что Гиммлер — (в каком-то роде) внук Канта, Муссолини — святого Франциска Ассизского, Лаваль — Наполеона, а британские футбольные болельщики — потомки Томаса Мора. Там, по крайней мере, хоть среди прадедов встречались настоящие люди, и это уже пробуждает надежду — все дело в генетическом коде.
Когда я слышу, как сегодня говорят, будто мы принадлежим Центральной Европе, я говорю таким:
— Перестаньте звиздеть! Польша — это дом на колесах и на рельсах, правда, рельсы эти коротенькие! Мы — самый восточный рубеж восточной части Запада.
А дальше располагается Азия, желающая быть Европой, о чем я писал в "Безлюдных островах" (глава “Notre Dame de Petersburg”), где некий француз говорит:
" — Русские пока что еще не цивилизованы, это только лишь прошедшие муштру татары! Но, поскольку они ничего так не боятся, как того, чтобы их не принимали за варварскую страну, они неразумно подражают нам в одежде, в архитектуре, в блюдах и в чем там еще. У них талант к обезьянничанью ("le talent de la singerie"), но они не понимают, что цивилизация — это не ярмарочная штучка, не мода, а духовное развитие. Принимая Россию в наш круг, мы приняли бы чуму!".
128
Я́куб Ше́ля (польск.
129
От cesarsko-królewski (императорско-королевский) — намек на двуединую власть в Австро-Венгрии.