К «пяти искушениям» можно добавить еще одно универсальное средство, которое не было упомянуто конфуцианскими интеллектуалами. Речь идет о спаивании полуцивилизованных народов в ходе колонизации периферии. Данное явление неоднократно фиксировалось в историографии самых различных культур и эпох, начиная от контактов скифов с греческими полисами вплоть до освоения Дикого Запада американскими пионерами. Вино было одним из традиционных составляющих ханьского экспорта неизбалованным благами «цивилизации» неприхотливым кочевникам. Согласно политике хэцинь китайцы поставляли ежегодно хуннскому шаньюю 10 000 даней рисового вина (кит. нецзю — винной закваски), что соответствовало 200 тыс. л[474]. При ежедневной норме потребления это составляло более 550 л в день[475]. Даже если гипотетически допустить, что хуннское войско составляло 300 000 лучников, то при ежедневном потреблении алкоголя на каждого представителя хуннской высшей военной элиты (от тысячников и выше, поскольку вряд ли такой дефицитный товар доходил до простых воинов) приходилось более 1,5 л рисового вина! Понятно, что вино потребляли не только военачальники, скорее всего, его пили во время массовых праздников, но все равно масштабы приобщения кочевников к «цивилизации» выглядят внушительно.
Дело доходило до того, что, например, в 124 г. до н. э. правый сянь-ван и его окружение устроили такую грандиозную попойку, что даже не заметили, как китайские войска беспрепятственно их окружили. В результате было взято в плен более 15 тыс. человек и 1 млн голов скота. Лишь чудом правому сянь-вану с любовницей и несколькими сотнями смельчаков удалось прорвать вражеское кольцо и убежать на север[476].
Т. Барфилд полагает, что разработав политику «пяти искушений», ханьские политики, вероятно, рассчитывали на простую человеческую алчность. Они полагали, что шаньюй опьянеет от количества и разнообразия редких диковинок и будет их копить в своей сокровищнице на зависть подданным или растранжиривать их на всяческие сумасбродства. Однако, как пишет Т. Барфилд, они не поняли основ власти степного правителя. Он разработал на этот счет целую теорию. По его словам, даже более поздние царедворцы, выходцы из Китая и других земледельческих стран, так и не поняли, на чем зиждется фундамент степной политики. Они не могли взять в толк, зачем, например, Угэдэй занимался массовыми, бессмысленными с их точки зрения, раздачами. Психология кочевника отличается от психологии земледельца и горожанина. Поскольку статус правителя степной империи зависел, с одной стороны, от возможности обеспечивать дарами и благами своих подданных и, с другой стороны, от военной мощи державы, чтобы совершать набеги и вымогать «подарки», то причиной постоянных требований шаньюя об увеличении подношений была не его личная алчность (как ошибочно полагали[477] китайцы!), а необходимость поддерживать стабильность военно-политической структуры. Самое большое оскорбление, которое мог заслужить степной правитель, по мнению Т. Барфилда, это обвинение в скупости. Поэтому для шаньюев военные трофеи, подарки ханьских императоров и международная торговля являлись основными источниками политической власти в степи. Следовательно, протекающие через их руки «подарки» не только не ослабляли, а, напротив, усиливали власть и влияние правителя в «имперской конфедерации»[478].
475
Для доставки и хранения спиртных напитков ханьцы, возможно, использовали большие ханьские сосуды с отверстиями внизу у дна. Такие сосуды были найдены на хуннских памятниках в Забайкалье [Руденко 1962: 61 рис. 51 к; Коновалов 1976: табл. XXIII, 1, XXTV, 1, 4; Давыдова 1995: табл. 25, 7].
476
Лидай 1958: 44; Бичурин 1950а: 64; Материалы 1968: 52, 83; Сыма Цянь 1984: 646–656; 1986: 205.
477
Давая характеристику обычаям хунну Сыма Цянь отмечает: «Там где видят для себя выгоду, не знают ни правил приличия, ни правил поведения» [Материалы 1968: 34].