В-третьих, имеется еще один серьезный аргумент против того, что угнанное кочевниками население использовалось в качестве рабов. Г.И. Семенюк систематизировал сведения из китайских хроник об угонах в степь земледельческого населения и сопоставил их с данными об угонах населения китайскими военачальниками из степи. В результате анализа оказалось, что китайцы в хуннскую эпоху угнали в полон примерно в два раза больше номадов, чем те оседлых жителей. Поэтому, полагает автор, «гораздо больше оснований предполагать наличие у них острой необходимости пополнять пленными свои быстро редеющие семьи, включая пленных в состав родов и племен, т. е. говорить об отношениях патриархального рабства или о лишении завоеванных или побежденных ими племен определенной степени самостоятельности»[720].
Данные обстоятельства заставляют довольно осторожно подходить к выводам о рабовладении у номадов, сделанным на основе письменных источников.
Вероятно, более правы те исследователи, которые считают, что подавляющее число военнопленных занималось земледелием и ремеслом в специально созданных для этого поселениях[721]. Однако по социально-экономическому и юридическому положению большинство из этих лиц являлись не рабами. Их статус был близок к статусу данников, с той только разницей, что данничество[722] — это форма внешней, но не внутренней эксплуатации. Каким термином можно назвать подобный способ зависимости? Возможно, имеет смысл более широко трактовать дефиницию данничества, понимая под ним не только вид внешней, но форму внутренней эксплуатации (характерную для сложных мультиполитий наподобие Хуннской державы или Киевской Руси)[723]. В то же время, может быть, имеет смысл ввести для характеристики подобных отношений особый термин.
Исследование Иволгинского могильника показывает, что погребальный обряд данных этносоциальных групп отличался от хуннского и был в целом более бедным[724]. Но в то же время и он не отличался однородностью, что может свидетельствовать о: (1) межэтнической стратификации населения городища, (2) социальных отличиях между иммигрантами (так называемыми циньцами)[725] и военнопленными или же (3) различиях между пленниками в первом поколении и потомками угнанного земледельческого населения. Анализ погребальных комплексов может быть дополнен изучением социальной топографии синхронного могильнику городища. Даже визуальный анализ показывает определенные различия в размерах жилищ, их конструктивных особенностях и в найденных в жилищах артефактах[726].
Археологические данные о социальной структуре
Археологические источники могут существенно дополнить данные письменных источников. Даже визуальный анализ материалов раскопок позволяет сделать вывод о существовании в хуннском обществе нескольких социальных групп. Открытия китайских археологов (например, могильники Алучжайдэн и Сигоупань во Внутренней Монголии) показывают, что еще до образования империи в период «борющихся царств» у хунну существовало несколько социальных групп. На одном полюсе общественной структуры — простые захоронения рядовых номадов. На другом — могилы представителей племенной верхушки, в которых обнаружено большое количество украшений для колесниц, редкое оружие, ювелирные изделия и пластины с высокохудожественными изображениями животных из золота, жезлы, навершия знамен и пр.[727].
В период расцвета хунну социальное расслоение еще более увеличилось. Интуитивно исследователи выделяли несколько общественных прослоек в хуннском обществе[728]. В Ноин-Уле и Ильмовой пади расположены раскопанные археологами монументальные «царские» и «княжеские» курганы хуннской элиты. И сегодня, спустя два тысячелетия, их внешний вид (особенно после раскопок) не оставляет равнодушным. Но сразу после возведения они выглядели еще более впечатляюще.
Один из подобных курганов был исследован экспедицией П.И. Козлова в 1924–1925 гг.[729]. Курган представлял собой прямоугольную насыпь высотой более 1,5 м и размерами 14 на 16 м с округлой западиной посередине. С южной стороны от насыпи кургана отходил «шлейф» размером 12 на 5 м. Могильная яма уходила крутыми уступами на глубину 9 м. С южной стороны яма имела более пологий дромос, обрамленный каменной кладкой. Внизу в двух срубах находился гроб, покрытый лаком и росписью. Внутренняя поверхность срубов была задрапирована изысканными шерстяными коврами и шелковыми тканями. Покойного сопровождал богатый погребальный инвентарь[730]. Есть основания полагать, что в этом кургане был погребен шаньюй Учжулю, который умер в 13 г. н. э.[731].
722
В этой связи имеет смысл указать на самые принципиальные отличия между понятиями «данничество» и «рабовладение». Во-первых, данничество — вид коллективной, а не индивидуальной зависимости; во-вторых, в отличие от рабов, данники не отстранены от средств производства и сохраняют свою социальную и экономическую структуру; в-третьих, данники и их эксплуататоры не интегрированы в рамках одного этносоциального организма; в-четвертых, положение данников, как правило, намного легче положения рабов [Першиц 1971; 1976; 1994:145 ел.; Хазанов 1975: 158–160]. Следовательно, данничество — это особый, отличный, во всяком случае, от рабства, способ эксплуатации.