Помимо некрополя в Ноин-Уле на территории Монголии имеются и другие курганные могильники хуннской элиты: Хунуй-гол и Солби уул в Архангайском аймаке, Тахилтын хотгор в Ховд аймаке, Дурлиг, Бор Булаг в Хэнтэйском аймаке[732]. Поскольку традиция возведения таких оригинальных погребальных сооружений не была характерна для хунну более раннего (до-имперского) времени, вполне логичным представляется тезис о заимствовании данной традиции кочевниками с земледельческого юга[733].
По своей значимости хуннские Ноинулинские курганы вполне могут быть сопоставимы с так называемыми «царскими» захоронениями других древних кочевников евразийских степей: Алтайскими курганами пазырыкцев-юэчжей, Аржаном и другими курганами уюкской (саглынской) археологической культуры в Туве, захоронениями татарской (динлинской) знати в Минусинской котловине, Бесшатырскими, Салбыкскими, Иссыкскими и Чиликтайскими курганами сакского времени в Казахстане, наконец, со скифскими курганами Причерноморья.
На их сооружение привлекалось большое количество людей, требовались грандиозные затраты (в десятки и даже сотни тысяч кубометров земли), возведение курганов растягивалось подчас на длительный период времени (в многие тысячи человеко-дней). Данные монументальные сооружения сопровождались сложной внутренней конструкцией, богатым погребальным инвентарем (как правило, впоследствии разграбленным), обильной тризной и, если судить по письменным источникам, нередко человеческими жертвоприношениями.
Раскопанный экспедицией П.И. Козлова курган шаньюя Учжулю не относится к самым крупным. Но даже визуальное сопоставление показывает, что сооружения, подобные этому, находятся в резком контрасте с могилами обычных хуннских скотоводов. Внешне погребения рядовых кочевников представляли округлые или четырехугольные каменные насыпи размером (диаметром) 5–10 м. Глубина могильной ямы обычно была до 3 м. Она заполнялась камнями и землей. Простые скотоводы хоронились в деревянном гробу (или в гробу и срубе). Захоронение сопровождалось отдельными предметами вооружения, сбруи, орудиями труда, украшениями и заупокойной пищей[734]. Низшие общественные группы похоронены в простых ямах, часто вообще без погребального инвентаря.
Для более глубокого изучения социальной структуры целесообразно использовать соответствующие теоретические разработки в данной области. В настоящее время существуют различные методики анализа социальной структуры по данным археологии[735].
В качестве общей методологии для изучения социальной стратификации по археологическим источникам можно принять идею Р. Адамса, восходящую к работам Б. Рассела, согласно которой величина власти обусловлена масштабом контроля над источниками энергии (продуктивные ресурсы, военная добыча, товарооборот и др.), накопителями энергии (склады, у номадов — стада, сокровищницы и пр.) и контролем над перераспределением энергетических потоков[736].
Чем выше статус индивида, тем более пышным был опущенный с ним в могилу инвентарь (одежда, украшения, оружие, предметы быта, пища, импортные товары). Однако очень многие так называемые «царские» погребения древних цивилизаций и культур ограблены. По этой причине можно согласиться с теми исследователями, которые полагают, что такой критерий, как количество энергозатрат при возведении погребальных сооружений, как правило, коррелируется с рангом умершего, объемом его власти при жизни и может быть применим для реконструкции социальной структуры архаического общества[737].
Другая важная идея, реализованная, в частности, Т. Ёрлом и некоторыми его коллегами[738], основывается на допущении, что экономическая и политическая власть фиксируется в специфических культурных символах, которые могут быть отражены в археологических данных (особенно в иконографии, монументальном строительстве и в архитектурной планировке). Монументальные сооружения создают специфическое священное пространство, которое символизирует божественный, иррациональный статус земной власти (применительно к хунну так называемые «царские» курганы со всей атрибутикой, включая «дорожку» — «шлейф» в загробный мир). Фокусируя ландшафт «на себя», воплощая «максимальную сакральность» социума, монументальные памятники как бы представляют в опредмеченной форме реальный политической контроль и права собственности на значимые ресурсы. В этой связи представляется важным напомнить весьма плодотворную мысль А. Соутхалла, что именно в символическо-ритуальной монополии элиты на воображаемые средства производства находится ключ к пониманию возникновения «зачаточного» раннего государства[739].
735
Грач 1975; Массой 1976; Алекшин 1986; Бунятян 1981; 1982; 1985; Добролюбский 1982; Михеев 1986; Генинг и др. 1990; Афанасьев 1993; 1993а; Бернабей и др. 1994; Бишони 1994; Васютин 1998; и мн. др.
737
Binfrod 1971; Массон 1976: 169; Добролюбский 1978: 113–114; Бунятян 1985: 72–73; Генингидр. 1990:191, 193–194; Афанасьев 1993а: 5; и др.