Мы можем усмотреть первый намек на эту определяющую роль пролетариата, если зададимся вопросом, как США оказались в состоянии поддерживать свою гегемонию во время кризиса. Ответ на этот вопрос по большей части заключается, как это ни парадоксально, не в исключительной одаренности американских политиков или предпринимателей, а в силе и творческом потенциале американского пролетариата. В то время как ранее, основываясь на другом подходе, мы определили вьетнамское сопротивление американской агрессии как символический эпицентр протеста, теперь, говоря об изменении парадигмы мирового капиталистического господства, мы видим, что американский пролетариат выступает как субъект, наиболее полно выражающий чаяния и потребности трудящихся во всем мире[406]. В противовес традиционному утверждению о слабости американского пролетариата вследствие его незначительного представительства в политических партиях и участия в профсоюзах, по сравнению с Европой и любыми другими частями света, мы, как ни странно, считаем его сильным именно вследствие этих причин. Сила рабочего класса сосредоточена не в институтах представительства, но в антагонизме им и автономии самих трудящихся[407]. Вот что обозначало подлинную силу американского промышленного рабочего класса. Более того, в еще большей степени, чем в промышленном рабочем классе, созидательный потенциал пролетариата и его способность к борьбе были сосредоточены среди трудящихся вне фабрик и заводов. Даже (и особенно) те, кто отказывался работать, представляли серьезную угрозу и выдвигали созидательные альтернативы[408]. Таким образом, для того, чтобы понять, почему американская гегемония сохранялась, недостаточно сослаться только на силовые методы, использовавшиеся американским капитализмом по отношению к капиталистам в других странах. Гегемония США поддерживалась антагонистической силой американского пролетариата.
Новая гегемония, которая, как казалось, осталась в руках США, тогда еще была ограничена и замкнута в рамках старых механизмов дисциплинарных преобразований. Для того, чтобы привести процесс преобразований в соответствие с характером политических и технологических изменений, требовалось изменение парадигмы. Иными словами, капитал должен был столкнуться с проявлением силы пролетариата как субъекта, с новым производством субъективности пролетариата и дать свой ответ на него. Это новое производство субъективности достигло (помимо борьбы за благосостояние, о чем мы уже упоминали) уровня, который можно было бы назвать экологической борьбой, борьбой за образ жизни, что выразилось в конечном счете в развитии аматериального труда.
Мы до сих пор не достигли понимания сути второго варианта капиталистического ответа на кризис, изменения парадигмы, которое вывело капитализм за рамки логики и практики дисциплинарной модернизации. Мы должны еще раз вернуться назад и проанализировать те ограничения, которые накладывали на капитал мировой пролетариат и некапиталистическое окружение, что делало трансформацию необходимой и одновременно диктовало ее условия.
В годы Первой мировой войны многим наблюдателям, и особенно марксистским теоретикам империализма, казалось, что уже слышен похоронный звон и капитал стоит на грани неминуемого краха. В течение десятилетий капитал вел крестовый поход за распространение своего могущества, использовал значительные территории для его умножения, а теперь впервые столкнулся с тем, что дошел до границ своего возможного расширения. Как только этот предел был достигнут, империалистические державы неизбежно оказались в состоянии смертельного конфликта друг с другом. Капитал, как заметила Роза Люксембург, зависел от своей периферии, от своего некапиталистического окружения. Оно было необходимо капиталу для того, чтобы получать и капитализировать прибавочную стоимость и таким образом продолжать цикл накопления. В начале XX века выяснилось, что империалистические авантюры капиталистического накопления вскоре приведут к истощению некапиталистического окружения и капитал будет обречен на "голодную смерть". Все, что не относилось к сфере капитала, — будь то из мира человека, животных, растений или минералов — рассматривалось с точки зрения капитала и его экспансии как формы природы[409]. Таким образом, критика империалистического капитализма была проявлением экологического сознания — экологического ровно постольку, поскольку оно признавало подлинные пределы возможности природы и катастрофические последствия выхода за эти ограничения[410].
406
Фредерик Джеймисон утверждает, что социальные выступления 1960-х гг. в странах Первого мира, особенно в США и Франции, идут в одном ряду и даже проистекают из мощного антиколониального и освободительного движения в странах Третьего мира 1950-60-х гг. См.: Fredric Jameson, "Periodizing the 60s", Ideologies of Theory: Essays, 1971–1986 (Minneapolis: University of Minnesota Press, 1988), 2:178–208: особенно pp. 180–186.
407
См.: Giovanni Arrighi, "Marxist Century, American Century; The Making and Remaking of the World Labor Movement", in Samir Amin, Giovanni Arrighi, Andre Gunder Franck, and Immanuel Wallerstein, Transforming the Revolution: Social Movements and the World System (New York: Monthly Review Press, 1990), pp. 54–95
408
Робин Келли (Robin Kelley) в своей замечательной книге по истории темнокожего рабочего класса в США приводит показательный анализ динамики отказа от работы и формирования альтернативных стилей жизни. См.: Robin Kelley, Race Rebels: Culture, Politics, and the Black Working Class (New York: Free Press, 1994).
409
В экологической мысли также, по крайней мере, в ее наиболее плодотворных в научном плане примерах, мы можем четко установить, что понятие "природа" включает как одушевленные, так и неодушевленные формы жизни; экология подразумевает не только сохранение объектов природы, но и выработку определенных форм взаимоотношений, а также производство субъективности. См.: Felix Guattari, Les trois icologies (Paris: Galilee, 1989); и Verena Andermatt Conley, Ecopolitics: The Environment in Poststructuralist Thought (London: Routledge, 1997). Франко Пиперно (Franco Piperno) продолжает традицию "экологической" мысли, хотя и в несколько ином направлении, в книге Elogio dello spirito pubblico meridianale (Rome: Manifestolibri, 1997).
410
В попытке осмыслить важность и подлинные границы "внешнего" Роза Люксембург являлась, возможно, первым великим представителем экологической мысли XX века. Лучшие образцы марксистской экологической мысли, представленные работами таких авторов, как Андре Горц и Джеймс О'Коннор, содержат доводы, сходные с антиимпериалистической позицией Розы Люксембург (хотя эти работы и не вытекают непосредственно из ее труда): капиталистическое производство непременно подразумевает покорение и разрушение природы, что не только имеет трагические последствия для жизни на планете, но также подрывает жизнеспособность самого капитализма в будущем. См.: Andre Gorz, Ecology as Politics, trans. Patsy Vigderman and Jonathan Cloud (Boston: South End Press, 1980); James O'Connor, "Capitalism, Nature, Socialism: ATheoretical Introduction", Capitalism, Nature, Socialism, 1, no. 1 (1989), 11–38.