Вторым основным направлением действий по созданию народа, которому способствовало и первое, является стирание внутренних различий посредством репрезентации всего населения господствующей группой, расой или классом. Репрезентирующая группа является активной силой, стоящей за действенностью понятия нации. В ходе самой Французской революции в период между Термидором и приходом к власти Наполеона понятие нации раскрыло свое сущностное содержание и послужило противоядием идее и силам революции. Даже в ранних трудах Сиейеса мы ясно видим, как нация служит обузданию кризиса и как суверенитет будет обретен вновь при помощи представительства буржуазии. Сиейес утверждает, что у нации может быть только один общий интерес: порядок был бы невозможен, если допустить, что у нации может быть несколько различных интересов. Общественный порядок с необходимостью предполагает единство целей и согласованность средств[158]. Понятие нации в первые годы Французской революции было первым вариантом идеи установления гегемонии народа и первым сознательным манифестом социального класса, кроме того, оно засвидетельствовало завершение процесса секуляризации, увенчав его и поставив в нем последнюю точку. Понятие нации никогда не было столь реакционным, как тогда, когда оно представляло себя революционным[159]. Парадоксально, но оно не могло не стать завершением революции, концом истории. Переход от революционной деятельности к духовному строительству нации и народа неизбежен и предполагается самими этими понятиями[160].
Таким образом, суверенитет нации и суверенитет народа были созданы в процессе духовного строительства, то есть стали результатом конструирования идентичности. Когда Эдмунд Берк возражал Сиейесу, его точка зрения отличалась от мнения оппонента гораздо меньше, чем мы могли бы предположить, учитывая жаркий полемический климат той эпохи. Фактически даже для Берка национальный суверенитет является результатом духовного конструирования идентичности. Этот факт еще более очевиден в работах тех авторов, кто нес знамя контрреволюционного проекта на европейском континенте. Континентальные концепции этого духовного строительства возродили как историческую, так и волюнтаристскую традиции нации и добавили к концепции исторического развития трансцендентальный синтез национального суверенитета. Этот синтез уже присутствует в завершенной форме, если мы принимаем тождество нации и народа. Иоганн Готлиб Фихте, например, языком, в той или иной мере близким мифологии, утверждает, что родина и народ есть представители и мера земной вечности; они — то бессмертное, что есть на этой земле[161]. Контрреволюция романтизма на самом деле была более реалистичной, чем революция Просвещения. Она оформила и закрепила то, что уже свершилось, прославляя это в бессмертном ореоле гегемонии. Третье сословие — это власть; нация — его целостная репрезентация; народ — его прочное и естественное основание; национальный суверенитет — ось истории. Тем самым любая историческая альтернатива буржуазной гегемонии окончательно вытеснялась собственной революционной историей буржуазии[162].
Эта буржуазная формулировка понятия национального суверенитета далеко превзошла все предшествующие формулировки понятия суверенитета, данные современностью. Она закрепила особый господствующий образ суверенитета эпохи современности, образ победы буржуазии, которой был придан характер исторического события всеобщей значимости. Национальная особенность — это потенциальная всеобщность. Все нити длительного развития сплетаются здесь воедино. В понятие идентичности, то есть духовной сущности народа и нации, входят понятия территории, насыщенной культурными значениями, общей истории и языковой общности; но, кроме того, здесь присутствуют и идеи консолидации победы класса, устойчивого рынка, возможности экономической экспансии и новых пространств для инвестиций и распространения цивилизации. Короче говоря, конструирование национальной идентичности гарантирует непрерывное укрепление легитимации, а также права и власти единства как священной и высшей ценности. Это решающий сдвиг в представлении о суверенитете. В содружестве с понятиями нации и народа представление о суверенитете, характерное для современности, смещает свой эпицентр от опосредования конфликтов и кризиса к единому опыту нации-субъекта и его воображаемого сообщества.
160
Больше ста лет спустя введенное Антонио Грамши понятие "национально-народного" рассматривалось как попытка поставить на службу пролетариату именно это действие класса-гегемона. Для Грамши понятие "национально-народного" является общим термином, объединяющим и народ, и интеллектуалов, и, таким образом, оно служит мощным средством осуществления народной гегемонии. Грамши А., "Тюремные тетради". Избранные произведения, в 3-х тт., т. 3, (М., 1959). С 517–523. Прекрасную критику грамшианского понятия "национально-народного" см.: Alberto Asor Rosa, Scrittori epopolo, 7th ed. (Rome: Savelli, 1976).
161
Johann Gottlieb Fichte, Addresses to the German Nation, trans. R. F. Jones and G. H. Turnbull, (Westport Conn.: Greenwood Press, 1979).
162
Следует отметить, что авторы, делающие попытки интерпретировать идеи Гегеля в либеральном ключе, от Рудольфа Хайма до Франца Розенцвайга, преуспели лишь в отношении его политической теории, заострив внимание на ее аспектах, касающихся понятия нации. См.: Rudolf Haym, Hegel und sein Zeit(Berlin, 1857); Franz Rosenzweig, Hegel und der Stoat (Munchen, 1920); и Erich Weil, Hegel et l'Etat (Paris: Vrin, 1950). Розенцвайг один из тех, кто лучше всего понимает трагедию неизбежности соединения теории нации и этики в системе Гегеля. См.: Franz Rosenzweig, The Star of Redemption, trans. William Hallo (New York: Holt, Rinehart, and Winston, 1971); а также прекрасную интерпретацию в: Stephane Moses, Systeme etre velation: la philosophie de Franz Rosenzweig (Paris: Seuil, 1982).