— А ты тоже итальянец, — вымолвил он после долгого молчания.
— Равенна, — с гордостью заявил я.
— А до этого?
— Что?
— Откуда ты был родом до этого?
Вопрос был странным, и я подумал, что, вероятно, он догадывается, что я не совсем из Равенны. Полагаю, в те годы я придавал большое значение своему общественному положению.
— Я родился в трех лигах к востоку от города, — словно оправдываясь, ответил я.
Бен кивнул. В его манере говорить не ощущалось ни настойчивости, ни требовательности.
— Но до своего рождения в трех лигах к востоку от Равенны откуда ты был родом?
Я онемел от изумления. До сих пор помню, как у меня в голове закружился водоворот мыслей. К тому моменту я уже много раз успел побывать среди живых. Я понимал, каким странным и даже нелепым подчас казался. Поскольку основная часть моей потаенной жизни протекала в дальних уголках сознания, мне никогда не приходило в голову, что к ним может подобраться посторонний человек. Возможно ли, чтобы Бен был таким же, как я? Неужели он помнит многие вещи? Я настолько привык скрывать все, что не мог выговорить ни слова.
Бен смотрел на меня с любопытством.
— Это Константинополь? Знаю, что ты должен был пробыть в том регионе какое-то время. Это было раньше? Наверное, в Греции?
Я анализировал его слова. Может быть, подошло бы обычное толкование?
— Я не ходил в Константинополь… на этом флоте, — медленно вымолвил я.
— Я не имею в виду тебя теперешнего, но прежнего. Я, например, до Неаполя родился в Иллирии, а до того — в Ливане.
Я затаил дыхание, не совсем понимая, сплю ли я, бодрствую или умер. Моряки любили рассказывать про заколдованные участки моря, сводившие с ума нормальных людей. Я вдруг забеспокоился, не дурачат ли меня.
— Не понимаю, о чем ты, — произнес я.
Голос мой звучал так напряженно, что я едва его узнал.
У Бена было простодушное лицо.
— Я почти не встречал таких, как ты… как я… почти не встречал. Я приходил на эту землю много раз. Может, я ошибаюсь, но, думаю, нет.
— Как ты?
— Как я в смысле памяти. Люди редко помнят то, что происходило до их рождения. Некоторые могут вспомнить лишь одну или две прошлые жизни, а у других остаются лишь обрывки воспоминаний. Но у тебя, полагаю, память глубокая.
Я огляделся по сторонам, чтобы удостовериться, что мы одни. А потом поднял взгляд к луне и звездам, как бы устанавливая с ними связь.
— Да, ты прав, — сказал я.
Бен кивнул. Я не заметил в его глазах торжества. Он никогда в этом не сомневался.
— Половина тысячелетия. Или больше?
— Да, примерно так.
— Где ты начинал свой путь?
— Впервые я родился близ Антиохии.
— Это логично, — откликнулся он, глядя поверх моей головы на восток, где солнце только-только начинало подниматься из океана.
— В каком смысле?
Бен отмахнулся от какой-то мысли и вновь остановил взгляд на мне.
— Уже почти рассвело.
Этим он хотел сказать, что в любой момент придет наша смена. Его лицо выражало сочувствие. Бен догадался, что для меня завершение разговора более мучительно, чем было его начало.
— Как ты узнал? — воскликнул я. — Обо мне?
— Не могу толком объяснить. Просто… я знал.
Вот так я выяснил о необыкновенных способностях Бена, почти не имея возможности раскрыть их до конца.
Бен очень стар. Неизвестно, сколько он прожил. Иногда я думаю, что он, подобно Вишну, держит в голове всю историю человеческого опыта, но я не уверен, что сам он знает, когда появился на земле. Однажды он рассказывал мне, что его первое воспоминание было связано с перекрытием реки Евфрат, но в воспоминаниях такого рода он скорее руководствуется эмоциями, чем фактами. Если Бен действительно держит в голове нашу историю, то, боюсь, она была вверена скорее поэту, чем историку.
— Все это в итоге метафора, не так ли? — однажды сказал он с мечтательным выражением лица.
— Разве? — усмехнулся я.
Бен настолько стар, что его память устроена не так, как у всех. Даже не как у меня. Много позже он стал большим поклонником Льюиса Кэрролла. Он любил также Упанишады,[2] Аристофана, Чосера, Шекспира, Тагора, Уитмена, Борхеса, Э. Б. Уайта и С. Кинга. Когда я донимал его расспросами о том, как он узнал о чем-то, чего знать не мог, Бен процитировал Кэрролла: «Плоха та память, которая обращается только назад».
Однажды он сказал мне, что считал своим первым именем имя Дебора, но не был в этом уверен. Зная, насколько важным для меня стало мое имя, я спросил его, не хочет ли он, чтобы я называл его тем именем, но он ответил: нет, он уже не Дебора.