— Вот что я скажу, Патрик… — заговорил Герасим Степанович задумчиво. — Я был во Франции и понимаю, что народ там восстал не зря… С одной стороны, роскошнейшие дворцы, сказочные парки, редкая красота, невиданная роскошь. С другой — нужда, лачуги, бесправие… Видел я и Бастилию эту: мрачнейшее зрелище!.. Сколько в ее казематах томилось невинных людей! Да еще каких людей! Когда я узнал, что эта мерзкая крепость разрушена парижанами, я искренне обрадовался… «Да, да, это справедливо!» — сказал я себе. Я всегда ненавидел тиранию, всегда сочувствовал обездоленным… Вот и здесь. Не могу равнодушно смотреть на то, как страдают миллионы несчастных индийцев, как мрут они от голода и болезней… Ах, да что там говорить, вы сами знаете лучше меня!.. Но не оружием можно избавить человечество от горя…
— Чем же? — спросил ирландец.
— Просвещением! — воскликнул Лебедев с жаром. — Книгой! Знаниями! Чем шире распространятся по земле науки и искусства, чем больше будет просвещенных людей, тем скорее рухнет зло и воздвигнется царство справедливости. А насилие, пролитие крови, взаимное ожесточение только ухудшают участь людей…
Деффи покачал головой:
— Все это только слова, друг мой! Деспотизм силен, красноречием его не опрокинешь. Книга и арфа бессильны против сабли и штыка. На силу нужно отвечать силой, на жестокость — жестокостью!
— Не будем спорить! — попросил Герасим Степанович. — Политика — не моя сфера. Мне трудно разобраться во всем происходящем. Особенно теперь, когда все мои помыслы заняты совсем другим…
— Как хотите, — пожал плечами Патрик. — Я люблю вас и глубоко уважаю, однако пусть меня повесят на рее, если когда-нибудь я соглашусь с вашими мнениями. Вы убегаете от политики, но в один прекрасный день она вас догонит, вот увидите! А теперь расскажите о себе… Должно быть, вы здорово успели за эти пять лет?
Появился Сону с кувшином холодного домашнего пива. Теперь он уже не занимался мелкими хозяйственными делами — для этого был нанят новый слуга, молодой бенгалец, — Сону же выполнял обязанности секретаря и домоправителя. Но такому гостю, как Патрик Деффи, юноша хотел поднести угощение сам.
— Посиди с нами! — сказал ему Герасим Степанович.
Сону, очень довольный, присел рядом на корточки. От этой привычки он так и не избавился.
— О моих первых шагах в Калькутте вы знаете из писем, — начал Герасим Степанович. — Рекомендация посла оказала действие. Правда, генерал-губернатор лично меня не принял. Повидимому, лицезреть лорда Корнуоллиса — честь, слишком высокая для скромного артиста. Да я ее и не искал!.. Меня направили к здешнему градоначальнику майору Киду, который предложил мне должность учителя музыки с жалованьем в пятьсот фунтов в год. Кроме того, я довольно часто выступал на различных концертах. Таким образом, у меня оказались достаточные средства, чтобы безбедно жить и заниматься тем, ради чего я приехал сюда. Найти такого учителя, какой мне нужен, никак не удавалось. Вы были правы, Патрик: в Калькутте действительно есть широкий круг ученых, но проникнуть в него трудно. Время шло… Однажды, — помнится, это было в 1789 году, — я увидел только что изданную английскую книгу. Это была «Сакунтала» — драма великого индийского писателя Калидаса 32. Впервые она была переведена на европейский язык. Разумеется, это событие произвело на меня большое впечатление. Автором перевода оказался некий сэр Уилльям Джонс…
Деффи заметил:
— Это очень известное имя. Он прежде занимался переводами с персидского и арабского.
— Верно, — подтвердил Лебедев. — Несколько лет назад его назначили членом здешнего Верховного суда. Поселившись в Калькутте, он стал заниматься изучением санскрита и древнеиндийской литературы…
— Понятно, — заметил Патрик. — Такому влиятельному джентльмену куда легче найти помощников, нежели чужеземцу, не имеющему ни богатства, ни титула.
— Вот то-то и есть! — вздохнул Лебедев. — Уилльям Джонс создал здесь научное общество для изучения языков, религий, литературы, истории азиатских народов. Но общество это состоит только из высокопоставленных лиц… Я решил действовать напрямик: явился прямо к господину Джонсу, представился и выразил восхищение его важным и успешным трудом. Он принял меня холодно. Может быть, не следовало рассчитывать, чтобы знаменитый ученый беседовал, как ровня, с новичком, только приступающим к занятиям. Но, честное слово, если когда-нибудь ко мне, уже умудренному наукой, явится такой новичок, я отнесусь к нему иначе.