Рейчел поняла: подруга что-то задумала. Этого нельзя было допустить. Спасительные слова выстроились сами собой.
— Джулия, если ты не возьмешь сумку и снова явишься со своим рюкзаком, Габриель заподозрит неладное. Тебе он ничего не скажет, а вот мне достанется по полной.
Джулия мысленно осыпала его проклятиями: «Боги всех претенциозных специалистов по Данте, обреченных до скончания жизни таскать кол в заднице, нашлите сыпь на его pene.[8] Прошу вас, и чтобы чесалось посильнее».
Рейчел она сказала другое:
— Ладно, подруга. Я не стану тебя подставлять. Но обязательно скажи Габриелю, чтобы больше подарков мне не покупал. Слышишь? Иначе я почувствую себя ребенком из приюта, попавшим под благотворительную акцию.
Рейчел облегченно вздохнула и заела свои тревоги очередной конфетой.
Джулия прижала сумку к груди, словно щит. Сумка вкусно пахла кожей. Этот запах странным образом изменил ход ее мыслей.
«Габриель хотел сделать мне подарок. Значит, я ему небезразлична, даже если он это сделал из жалости. Зато теперь у меня есть не только его фотография… то, что принадлежит только мне».
Поговорив немного о пустяках, Джулия переменила тему:
— Рейч, а что произошло на похоронах? Я попросила своего отца послать от моего имени цветы и приложить открытку. Габриель увидел цветы, но не понял, почему я их послала.
— Я слышала об этом. Скотт сказал мне, что цветы от тебя, но открытка куда-то исчезла. У меня даже не было возможности объяснить Габриелю что к чему. Потом у них со Скоттом опять началось выяснение отношений. Я и так была в жутком состоянии, а тут мне еще пришлось следить, чтобы один не выкинул другого в окно или не расшиб голову о кофейный столик.
Джулия сразу вспомнила осколки и кровь на белом ковре.
— Ну почему им постоянно нужно выяснять отношения?
— Не постоянно. Раньше они неплохо ладили. А потом Габриель поехал учиться в Гарвард, и его словно подменили…
Рейчел умолкла. Видно, воспоминания были слишком уж тяжелыми. Джулия не стала допытываться.
— После того страшного дня… помнишь, наверное… Габриель несколько лет не появлялся у нас. Даже не звонил. Потом приехал, но заявил, что ночевать будет в гостинице. Для мамы это было как пощечина. А Скотт закусил удила. Сказал, что никогда не простит Габриелю издевательств над матерью. Скотта тоже можно понять, — продолжала Рейчел. — Он ведь очень уважал Габриеля. Гордился им и вдруг… Даже не знаю, как бы без Эрона я все это выдержала. Наверное, убежала бы навсегда.
— Неблагополучная семья все же лучше, чем вообще никакой, — тихо произнесла Джулия.
— Это ты точно сказала, — вздохнула Рейчел. — Были Кларки, а теперь — неблагополучная семья. Умершая мать, пришибленный горем отец, разозленный кабан Скотт, семейная паршивая овца Габриель. А я, наверное, что-то вроде серой куропатки на грушевом дереве.
— У Скотта есть женщина?
— Была. Они работали вместе. Потом расстались, незадолго до маминой болезни.
— Сочувствую ему.
— Моя семья сейчас — бесплатная экранизация какого-нибудь диккенсовского романа. Нет, даже хуже. Мы чудовищная смесь Артура Миллера и Джона Стейнбека с добавками Толстого и Достоевского.
— Неужели действительно все так плохо?
— Да. У меня такое чувство, что у нашей семьи есть еще один пласт. Подспудный, от Томаса Харди. А ты знаешь, как я ненавижу этого писателя. В школе я называла его мозгозасерателем. С тех пор мое мнение о нем не изменилось.
Услышав это, Джулия искренне пожелала, чтобы будущая жизнь Рейчел Кларк больше соответствовала «Мэру Кэстербриджа», чем «Тэсс из рода д’Эрбервиллей» или, не приведи господи, «Джуду Незаметному».
К сожалению, Джулия не задумалась о том, какой из романов Харди наилучшим образом отображает ее собственный опыт…
— После маминой смерти мы… как будто фундамента лишились. Или еще чего-то, на чем дом держится. Кстати, о доме. Отец теперь говорит, что намерен уйти на пенсию. Он хочет продать дом и переехать в Филадельфию, поближе ко мне и Скотту. Когда он спросил Габриеля, не возражает ли тот против продажи дома, наш гениальный братец весь побагровел, хлопнул дверью и исчез. Явился лишь под утро.