- Почему я должен?
- Здесь твоё имя…
На мокром листке бумаги Инкуб прочитал:
«Заходи, как напишешь что-нибудь новое. Совсем не ангел, Гэбриел Ластморт».
Смяв в руках, он бросил его в воду и ещё долгое время стоял, неподвижно, без звука, задумчиво глядя, как исчезает клочок промокших воспоминаний в недрах чёрной реки. Наблюдатель знал – смерть поэта была неслучайна. Впрочем, случайной она была… по людским меркам… даже шальной, как та пуля, что сгубила Поля. Неосознанно, человек убивает человека за обладание ложными ценностями, которые скорее приведут к новым смертям, нежели счастью. Все люди воюют за счастье. Но только счастье для всех – разное. Если бы существовал эталон счастья… кто знает, может, тогда и не велась бы эта вечная нелепая война.
Поль… глупый Поль… что понадобилось ему ночью на улицах города, в котором люди тоже давно сошли с ума. Гэбриел понимал: смерть поэта не являлась отмщением – лишь стечением обстоятельств, зачастую принятых называться судьбой.
Так сложилось в этом мире – раньше всех уходят те, кто видят больше других. Дряхлыми стариками умирают обычные – призраки во плоти, планктон времени… а ещё ¬– трусы, сующие носы в зазеркалье, но пугающиеся увиденного. Их можно узнать по фразе: «когда-то я был одним, но сейчас вырос, повзрослел и стал не таким». Конечно же, период взросления не определён. Некоторые достигают «зрелости» раньше, другие как раз поспевают к поминкам. На самом деле все они боятся, не желая верить в реальность того, к чему прикоснулись когда-то. И чувство противоречия терзает их до конца, не позволяя обрести себя и стать полноценными, настоящими. Таким людям остаётся жить по установленным законам и порядкам, и даже бунт, их редкий, едва слышный бунт отчаяния, всегда остаётся без внимания, ибо никем не воспринимается всерьёз.
- Ты ведь знал этого парня, Гэб… Может, хочешь с ним поговорить?
- Нет. Я знал его живого. Мёртвого же не желаю знать.
Судьба…
…странная насмешка на лице того, последнего, отражённого в твоих глазах.
Поль-декадент должен был умереть. Ещё тогда, на мосту, но Наблюдатель спас его. Казалось, сам Город просил спасти поэта… стервятники выползли из нор…
В ту ночь на мосту встретились трое: убийца, жертва, и тень. Чья тень? И кто актёры? И какую именно он, Гэбриел Ластморт, играет роль?
IV Dies
Он уже приближался к мансарде, когда кто-то схватил его за руку и увлёк за угол близстоящего дома. Незнакомка в чёрном макинтоше[52], по-видимому, ожидала его здесь с утра. Зачем?
Только сейчас, пробившись сквозь пелену мыслей, Наблюдатель услышал полицейские сирены и голоса, среди которых особенно выделялся возмущённый, хриплый Якоб, требовавший, чтобы все отправились «прямиком к чертям». Лейтенант, по-видимому, руководивший облавой, напирал, надеясь выведать, «где прячется Гэбриел Ластморт, хладнокровно убивший девушку по имени Софи, и похитивший поэта, отзывавшегося на кличку Поль».
- Они убили её, - Инкуб покачал головой, и направился прочь из укрытия.
- Стой! – она сжала его руку ещё крепче, не желая отпускать.
- Я не убийца. Мне незачем скрываться.
- Полиция получила наводку от Совета! Они хотят связать тебе руки, и используют этот случай как предлог.
- Так значит, ты снова спасаешь мне жизнь?
- Узнал, наконец? Я уж думала, совсем в себе потерялся…
- Нет.
Инкуб улыбнулся... едва заметно. Мэлис сняла капюшон, и чёрные кудри упали на её глубокие, словно чёрная Нева, глаза.
- Зачем ты пришла?
- Помнишь, я нарисовала твой портрет? Теперь можешь его увидеть…
Они покинули район незаметно, смешавшись с сонными курьерами и клерками. Написанная наскоро статья в «Утренней Реке» гласила: «Иностранец злоупотребляет городским гостеприимством. Две смерти на счету Безумного Шляпника. Приметы: чёрная широкополая шляпа и длинный плащ. Сообщайте о подозрительных субъектах по телефону…».
- И эти люди считают себя правителями мира? Ты смотри, герой, как они тебя обозвали!
- Кэрролл[53]… снова… и, как всегда, неуместно.
- Это всё для красного словца. Однако, сами себе противоречат.
- Люди будут искать безумца в шляпе…
- Или бродягу, вроде тебя сейчас… но не представительного джентльмена.
- Исключено. Меняться в угоду слухам не собираюсь.
- Значит, ради меня. Сегодня идём в театр.
- Какая пьеса?
- Пир во время чумы.
- Что ж… понадобится маска…
_________
Портрет
_________
Здесь, среди безжизненных садов скучающих пионов, она жила – в потайной комнате за нишей Мельпомены[54] – художница страсти, заключённая среди полотён безвременья. Её картины не знали эпох, событий, человеческих идей и идеалов – каждая из них отражала страсть: её мягкое касание, тихое течение, нежное лобзание, сияние, воспламенение… и увядание… Она уделяла внимание множеству мелких деталей: тончайшим мазкам, взмахам, волнениям – но смазывала лица… намеренно… считая, что страсть искажает эмоции. Она никогда не рисовала с натуры, не смотрела близко, в упор, не запоминала черты, не стремилась передать мимику. Всё в мире для неё было безличным, а человек - соцветием, зовущим сорвать, похитить его аромат и вдохнуть в вальсирующие движения кисти. И только однажды она рисовала портрет, ибо не могла обладать объектом своей исключительной страсти, но желала…
Забыв о часах, он стоял, окружённый полотнами страсти; озарённый рубиновым светом, ворвавшимся в комнату под руку с солнечным бризом сквозь раскрытые окна… сквозь кровавый рисунок портьер… Словно дорогая актриса, репетирующая в зеркале свой кокетливый спектакль утончённого искушения, он неотрывно следил за тем, кто смотрел на него из глубины серебряной рамы, словно верил, что тот, другой – в портрете – он живой. Такой же живой, как и он сам. Такой же… Быть может, это он и есть. И он думал так, когда придавал своему лицу похожее выражение, надевал портретную маску, представлял себя отражением… и сомневался, чувствуя, как тянутся уголки губ, щурится глаз, собираются морщинки на лбу… И тотчас всё вставало на свои места. Портрет становился маской, отражением… одним из отражений… И хоть впервые ему нравилось смотреть на себя, он бы никогда не захотел остаться таким навсегда – прекрасным портретным мгновеньем, образом, каким увидел его художник… каким он сам никогда не являлся …
- Ты уже почти час так стоишь, глядя на свой портрет. То улыбаешься, то качаешь головой, то всматриваешься куда-то вглубь, словно хочешь что-то увидеть под слоем разноцветной краски. И я не могу точно сказать, понять твои чувства, отчего злюсь. Ведь хочу и в то же время боюсь задать тебе этот вопрос… но рискну… Тебе нравится твой портрет, нарисованный мной, Инкуб, Гэбриел Ластморт?
- Нет. Но позволь, я иногда буду навещать его… - и, повернувшись к ней, он мягко, растерянно, почти ангельски улыбнулся.
Как это странно… Я почти готова его убить… но эта улыбка… merde…[55]
Безумный Шляпник на улицах города! Безумный Шляпник на улицах города!
- Лоран, закрой окно, пожалуйста. Так утомили эти выкрики…
- Не веришь, что это дело рук Ластморта…
- Конечно. Ты сам это знаешь.
Высокий блондин стоял у окна, наблюдая за людьми, словно хищник, выслеживающий добычу. Он часто встречался с ними на улицах, улыбался, ронял приветливые фразы, принятые в обществе, слушая ритмы их сердец, замечая соблазны, желания, капельки пота… Прощаясь, они думали о нём: «какой приятный человек», «какой милый джентльмен», «какой обаятельный мужчина»; в то время как его наслаждала единственная мысль: «quelle proie»[56]. И ночью он, не помня лиц и имён, отдавался огненному влечению страсти, запомнившей вкус их пьянящих тел, становясь охотником, демоном тёмной бессонницы, высасывающим жидкое пламя из горячих, маковых вен.
53
Аллюзия к «Алисе в Стране Чудес» Льюиса Кэрролла и к тому, сколь часто она популярна среди тех, кто недостаточно способен её понять.
55
Французское ругательство, которое можно перевести как "к чёрту". Здесь стоит отдельно заметить, что героиня Мэлис в большинстве своём – француженка, что проявляется как в поведении и манере одеваться, так и в акценте, характеризующемся певучими звонкими согласными и мягкими, дрожащими на языке, мурчащими «р» (нечто между «эхр» и «эрх»).