- Эй, мистер, не угостите сигареткой? – вновь окликнул его один из ставших уже знакомыми хриплых, опасных голосов.
Любой другой, конечно, тут же потянулся бы за сигаретой, даже денег бы дал, в конце концов, но не он.
- Прошу прощения, но это последняя, - следовал ответ, и он вновь продолжал свой путь, даже не обращая внимания на подозрительных субъектов, окружавших его.
Однажды его спасало такси, так кстати подбиравшее его посреди пустынной улицы в тот самый час, когда он привык возвращаться домой. В другой раз – старый знакомый, с которым давно не виделись – и тут же все странные игры забывались за пьяным бильярдом. Третий… всегда находилось что-то, оправдывавшее его фаталистичные променады. Но никто в действительности не мог знать или предвидеть, как долго ещё будет продолжать крутиться «чёртово колесо».
- Эй, мистер, не угостите сигареткой?
- Прошу прощения, но это последняя.
- Уверен, ещё нет.
Незнакомец сравнялся с фаталистом и продолжал идти так дальше, нога в ногу, глядя перед собой глазами городского волка, с отраженными каплями дождя в густом янтаре.
- Вы преследуете меня?
- Нет, следую…
- Куда?
- Вашим путём. Он кажется мне интересным.
Фаталист мельком бросил взгляд на незнакомца. Длинный дождевой плащ, широкополая шляпа, прикрывавшая лицо, спутанные тёмные волосы – очередной бродяга, считающий себя странствующим философом. Таких немало развелось за последние годы на улицах города белых ночей.
- Позвольте спросить, как вы относитесь к жизни?
- Пустая трата времени.
- А к смерти?
- Иначе. Она – как мексиканская еда – горячая и острая, возбуждающая. Она любит страстные игры. Мне нравится, как она ведёт в танце. Словно занимаешься с ней любовью.
- Вы говорите как романтик.
- Возможно, это просто пережиток времени…
- Так как насчёт сигаретки?
- Последняя…
- Как и всегда…
Они продолжали идти рядом, словно хорошие знакомые или даже друзья. И хоть молчали – было что-то общее в этом молчании. И пока они были вместе, никто, что удивляло и немного раздражало фаталиста, не обращался к ним.
- Знаете, вам не кажется, что вы слишком долго… следуете за мной…
- Не за вами, но с вами. Вы куда-то торопитесь?
- Да.
- Как и всегда.
- Что вы хотите сказать этим своим «как и всегда»?
- Ничего постоянного, мистер…
Так они продолжали свой путь, пока не приблизились к набережной. Здесь незнакомец остановился, и фаталист, невольно, остановился вместе с ним.
- Почему мы остановились?
- Остановился я. Потом – вы.
- Почему вы остановились?
- Я пришёл.
- А куда вы шли?
- Неважно… знаете, мы ведь с вами похожи?
- Чем это?
- Я тоже занимаюсь любовью со смертью… - и глаза незнакомца сумасшедше сверкнули, а губы расплылись в плотоядной улыбке.
Почувствовав внезапный испуг, фаталист торопливо, чуть вприпрыжку, пошёл прочь от того места, где странный бродяга поверг его тело в дрожь своим пугающим оскалом. Ему казалось, он посмотрел в глаза смерти, едва успел соскочить с кончика её змеиного языка. Не видя ничего вокруг, вспоминая образ безумного незнакомца, он спешил домой со всех ног, и не заметил, как заблудился в паутине вечерних огней. Его окружали привычные тени, садились за стол, раздавали – две карты в руке[86]. Но спутались мысли, и он, фаталист, забыл про туза в рукаве…
- Эй, мистер, не угостите сигареткой?
- Простите! Нет! Последняя!
В тот вечер она действительно оказалась последней.
_________
Галереи Рубиновых Слёз [87]
_________
Редкие капли одна за другой ударялись о гранитное днище часов – песочных, где вместо песка – рубины запёкшейся крови. Первые ноты крещендо закатных гранатов вонзили иглу в молящие руки реки. И словно кто-то безумной силы сжал гематиты небес, выпуская на волю секретные боли – сочиняя в штрихах параллелей, крестов и углов галереи рубиновых слёз.
Одна за другой, они накрывались волною – заполнялись коктейлями улиц, людей, их теней и картинных остов. Пролёты и залы на глазах превращались в каналы, по которым лебяжьими стаями плыли гондолы – чёрные чаши, ловившие жадно ожившими ртами багровые капли дождя – конденсат розмариновых снов.
От устья стрелы по симметрии вен, из раны погибшего солнца, пронзённого огненным шпилем, ломая в куски, разбивая границы страстей, напротив причала у кошек с египетской миной, из розы ветров и убийц жертвенных алтарей рождался гномон[88], собирая гробницы ночей за пологой спиною. Разросшись над жерлом реки, он словно повис на незримой петле в сиените[89] фараонской сюиты. Но задержался недолго – упал и разбился о витражные воды – и в брызгах червовой слюды сквозь фламенковый пар[90] навстречу пронзительным шрамам скрипичных миноров вырвался зверь – бездонный, безвременный мрак – зачернивший дыханием свет кахолонговых[91] сводов.
Гэбриел опустил смычок, оставляя дрожащей струну, провожая рубиновый цвет под коду[92] вырвавшейся из берегов ночи. Бледные сумерки наполнились копотью - чёрным паром от кипящей Невы. Словно вулкан, она готовилась к извержению, плюясь клочьями платьев мутной, смолистой горгульи, накрывшей её.
Белая ночь сегодня совсем не своя…
Ветер и ливень, пена взбешённой реки, бьющейся в агонии о гранитные стены, стремясь вырваться, разрушить их, отпустить на волю свирепую сущность – всё говорило о приближавшемся наводнении. Словно Нева передавала волнение Города, и Инкубу казалось, он больше не звал, не просил о помощи, но гневно шипел, разнуздав свою голодную страсть. Потайное дно?.. или одно из бесчисленных отражений? И Инкуб осязал: сильнее, чем раньше Город наблюдает за ним – надзирает, как пленника замка дверей, где среди многих открытых путей за одной из закрытых обманок замурован проход в его личный секретный покой – сердце, к которому он, Гэбриел Ластморт, приблизился слишком близко.
Прислонившись к гранитной стене, он слушал, как тихо рычат стражники-львы недовольные смутой, нависшей над Санкт-Петербургом. Волна за волной – чёрные воды боролись, цеплялись за камни в стремленье коснуться, схватить, поглотить – утянуть в своё чрево Инкуба, застывшего, словно одна из ростральных колонн, поднявшая пламя свечи над неистовым танцем стихии. Закрыв глаза, он наблюдал отсутствие жизни и времени, забывшись в шкатулке своей опустевшей ночи. Он наслаждался мгновением страсти, вдыхая туйоны[93] пожара – раскалённого голодом ветра вновь и вновь рассекавшего с силой пряди его непослушных волос.
Словно целуешь и ранишь себя, не любя, занимаясь любовью…
Нежданно, издалека сквозь его пустоту прорвался гром, гулкий звук барабанов – всё ближе и ближе в биенье аллегро спешили игривые шпильки по спуску к ревущей Неве.
У кромки воды, прижимаясь к бедру парапета, стояла она – сошедшая с чёрного брига Изольда, одетая в белый атласный покров[94]. Её называли неистовой донной, влюблённой в passione folle[95]. Она презирала фиалки, увядавшие на окне. Сюда, в этот город попала, играя, с улыбкой, пряча сонную одурь в декольте слепившей груди – Атропа[96], занёсшая разбитый бокал над натянутой нитью-струной в финальном, пронзительном акте комедии плачущих масок.
- Весь день я не могла тебя найти.
- И не нашла.
- Может, ты не тот, кто нужен мне, но ты именно тот, кого я искала.
- Чтобы потерять.
- Это не имеет значения. Сейчас здесь есть только мы.
87
Данную главку следует понимать исключительно образно. Она – как небольшое стихотворение, описывающее то, что явилось глазам главного героя на дождливой закатной Университетской набережной у скульптур египетских сфинксов, неподалёку от Стрелки Васильевского Острова. Достаточно (впрочем, как и везде в романе) только представить – и картина предстанет пред вами во всём своём величественном великолепии, какой и увидел её Инкуб
91
Прилагательное, образованное от названия камня кахолонг. Допустимые синонимы: затуманенный, непрозрачный – каким чаще всего и бывает петербургское небо
93
Вещество, являющееся основным компонентом натурального абсента, способное сильно воздействовать на человеческую психику.
94
Согласно британской легенде о Тристане и Изольде, умирающий Тристан ждал свою возлюбленную на корабле с белыми парусами. Но он был обманут, и, поверив, что паруса на корабле – чёрные, почил, не дождавшись любимой. Два цвета: белый и чёрный – знаменуют надежду и поражение. Поражение способно принести смерть, но за ней – возможно прозрение
96
По древнегреческим представлениям – одна из трёх Мойр (богинь судеб). Неумолимая, неотвратимая участь; перерезающая жизненную нить