В соцветии боли, играя в четыре руки роялями тел на Луне солевые ноктюрны, они были близки как никогда, и ни с кем – похожие на человека и кошку. В другую такую ночь, возможно, они бы даже не встретились. Брели бы каждый под своей Луной, роняли кисти, запивали тени. Ведь именно такая жизнь и являлась их настоящим – переменчивая и непостоянная, словно будни ночного светила, столь же одинокого, как и они. И эта жизнь не казалась проклятием, или счастьем. Да и вряд ли кто-то особо задумывался. Просто сегодня они были вместе. Испарялись на клавишах рондо[186]. Рвали струны – одну за другой.
А Луна, пользуясь каждой секундой, пока её нить, уплывая за сцену, не порвалась о рамку окна, ласкалась меж линий пленительной плоти, довольно урча, наливаясь тональностью муз, купаясь на кончиках вздохов и метафоричных шептаний, касаясь желаний, вонзаясь в кипящую кровь. Резкий взмах коготка – и она недовольно спорхнула, смешавшись за рассветным углом. И, в затишье демонической тантры, двое – похожие на человека и кошку – затушили свой лунный ноктюрн.
_________
- Скажи мне, - её кошачьи глаза светились безумием (и французские мягкие «р» трепетали на языке)[188] - Скажи, что не любишь меня.
- Не хочу…
- Скажи, что любишь…
- Не могу.
- Я тоже…
Мечтательно улыбнувшись, она перевернулась на спину и потянулась, сбрасывая простыню, сжимая локтями налитые луны груди, ещё дышащие терпким миндальным соблазном.[189]
- Тогда не будем ничего говорить. Никогда.
- Да.
И вновь он под капли рассвета молчал о поэзии Шелли, Луне, покидающей небо, и кошке, мелькнувшей хвостом за оконной чертой.
Companionless among the crossing fades
My lusting demoness
Of spades and lonesome Hades
Art thou alike me – ever dying shine
That finds no subject worth its constancy?[190]
IX Dies
Застывши на месте, в кресле, словно гаснущий уголь каминов вечерних балов, Председатель Совета Видящих Санкт-Петербурга, Коби Криштуфек Кёль, шарнирным движеньем руки, как по инерции подносившей к его чёрным усам крепкий вяжущий сознание биттер, макал в него солнце, обманчиво растушёванное наспех на шлейфах лазурных небес. С тех пор, как ушла Иоланда, он так и сидел, помутневший Тристан, отчаявшийся вновь слышать голос далёкой Изольды.
Нет, Председатель не верил в сказки, и легенды называл вымыслом «романтических дураков»… но лишь только остался один – осознал, как сводит с ума тишина этого странного города. Множество диких историй, рассказанных туманными аллеями, извилистыми каналами, призрачными мостами и тайными, дьявольскими ротондами всплыли в его голове, вырвавшись из-под пресса подводных камней, шлифовавшихся и укладывавшихся на дно колодца мыслей годами. И он, Видящий, привыкший знать о причине всех страхов и толков людей, с отчаяньем обнаружил, что не может объяснить и половины происходящего в Городе, казавшемся таким же, ничем не отличавшимся от многих других городов.
Фиалки на окнах поникли и потемнели. Теперь они больше походили на маленькие угольки, в которые превратились беззвучные слёзы Председателя. Недоверчиво глядя на чистый, безмятежный рассвет, он верил – то коварный серый кардинал, надзиратель судеб, бесстрастный палач готовит орудия пыток, за фасадом покоя скрывая зловещую тень. Для него даже Видящие – марионетки. Необходимые как фигуры в чёрно-белой игре – разных рангов, умений – где каждой наступит черёд исчезать на жертвенном алтаре. Не раньше, не позже, но точно в момент, когда чья-либо смерть послужит больше, чем её исключение. Так, с одним точным, расчетливым ходом происходит начало чумы, утягивающей за собой всё новые и новые жертвы. Чумы, исток которой уже невозможно определить.
В тот день, две ночи назад, Коби Кёль был столь возмущён представлением выскочки Наблюдателя, что не заметил, как потерял единственное сокровище, ради которого жил. И, несмотря на то, что в глубине души он знал – она не испытывала любви – ему было достаточно видеть в ней друга, который способен поддержать разговор; или же просто смотреть, восхищаясь красотой и тонким станом страстной креолки, одним только взглядом, суровым иль хитро-игривым, способной затмить, иронично, любую Кармен.
Председатель боялся, что огонь, агония чувств, переполнявшая Иоланду, когда-нибудь приведёт её к гибели, и часто упрекал её в том, что она «излишне человек»… но, жеманно надевая рассеянную, полную детской непосредственности и азарта, улыбку, Коломбина отвечала напевно:
- Ах, Коби, милый! Ты столько времени проводишь в своём замке-перчатке[191] , что совсем не знаешь людей! Большинству несмышлёных снобов, горделиво величающих себя Видящими, очень даже не помешает быть хотя бы «немножко людьми», а не оруэллскими фракованными maiales![192]
- Кем? – озадаченно переспрашивал Председатель.
- Maiales! Свиньями, tonto mio[193]! Напыщенными зверьми, завернутыми во фраки! Не понимаю, чем вы вообще там занимаетесь, в этом своём Совете? Вновь и вновь убеждаете себя в том, что управляете городом? Людьми? В то время, как и половины так называемых странностей, происходящих здесь, объяснить неспособны! Дураки!
Но дальше барон уже не слушал жену, привыкший рассматривать её речи сквозь призмы горячего нрава и бурной фантазии, коей у бывшей актрисы, безусловно, хватало. Излишне.
Так он любил повторять…
И твердил ей в бреду ту же фразу, склонившись над мокрым, безжизненным телом, заброшенным неведомой силой на угли каминной гостиной в злосчастную ночь, порождённую боем литавр театральной чумы.[194]
"Ты должен был удержать её!"
Коби Кёль слышал голос. Он, громыхающий, гневный, словно жил в его голове, разрастаясь сильнее, выселяя прочь мысли об Иоланде, лежавшей перед ним, мёртвой, высушенной изнутри. Председатель застыл над ней в шоке, и казалось, что тени на стенах – от тусклого света лампад – движутся в ритме, похожем на танго, в то время как чьи-то игольные когти скрежещут по стёклам, отмеряя стенающий темп.
- Ты должен был удержать меня! – искажённым загробным страданием открывались её синие губы, приближаясь всё ближе к его поражённому страхом лицу.
Пробуждаясь, она поднималась над ним, сама не своя, словно кто-то тянул её вверх за незримые ленты, обмотанные вокруг шеи, и кистей, и шаркающих по паркету ног; а затем обняла его крепко, прижавшись сыростью платьев, выдыхая болотом, ведя в танцевальном каре. Шаг, наклон, пируэт. Перехват и скольжение. Шаг, другой, поворот. Едкий смех, обнажение. В резких рваных движениях, похищая тепло, Иоланда теряла одежду и кожу, оголяя костяное бедро. И Коби Кёль, дрожа и слабея, чувствовал, как смерть лижет его холодными клещами, готовыми вот-вот сомкнуть свою гильотинную пасть. По команде незримого режиссёра…
186
Музыкальная форма, основанная на многократном повторении главной темы, чередующейся с побочными. Здесь (и образы далее) – аллегория многократно повторяющегося сладострастного сексуального акта.
187
Бледна ли от томления?
Цепляешься за вороты небес,
Теряешься в мгновении
Рождающихся звёзд – тоскливых грез –
Всегда меняешься, как око, что грустит,
Не обретя объекта вожделения...
Бледна ли от бесчувствия?
Укрывшаяся атласом ночей,
Загадочно беспутная,
Раскачиваешь месяца постель,
А я смотрю... сорвать желаю шаль!
И наготы твоей испить затмение…
Спустись ко мне…
Клубком кошачьей нежности
Скатись… по серебру звенящих струн
В открытое окно скользни,
Мурчащая…
Пригрею… украду своим крылом
меловое томленье
И бесчувствие…
Одна – среди бесцветных городов –
Рисуешь страсти,
Дочь пиковых снов,
Ты ли, как я – горящая душа,
Не знавшая тепла прикосновения?
(Английский оригинал стихотворения – доработанный автором вариант наброска английского поэта Перси Биши Шелли, которым была написана только первая строфа (цитированная без изменений). В данной сцене Гэбриел мысленно слагает эти строки, вдохновлённый очарованием Луны и обжигающих душу «кошачьих» оргазмов.)
188
В этой сцене Мэлис (если читатель ещё не понял, о какой «кошке» шла речь) все свои фразы говорит на родном – французском языке. Гэбриел же отвечает на привычном британском наречии. Две индивидуальности, два разных мира, но близких, понимающих друг друга как будто без слов.
189
Амаретто – горько-сладкий миндальный ликёр. Таким вкусом и запахом Инкубу запомнилась Мэлис. Неслучайно, ведь именно подобные пряно-конфетные ароматы она выбирает в качестве любимых духов.
190
Младший партнёр среди пересечений исчезает
Мой прихоти демоница
Дамы и одинокие Адские
Ты так меня - никогда не умирает блеск
Это не находит предмет стоит его постоянство?
191
Михайловский замок в Санкт-Петербурге, известный (кроме прочего) тем, что покрашен в цвет перчатки фаворитки императора Павла I (по другой версии – это традиционный цвет мальтийского ордена).
192
Отсылка к сатирической притче английского писателя-публициста Джорджа Оруэлла «Скотный Двор».
194
Далее автор описывает сцену-воспоминание барона Кёля, события которой происходили после танго Гэбриела и Иоланды (на Стрелке Васильевского о-ва) глубокой ночью перед шестым днём романа.