Но, вдруг, резко отбросив барона, Иоланда, вновь обретшая себя на мгновение – вырвавшись из клетки больного сценария – в сражении, срывая тугие ленты жестокого кукловода, рванулась, сбивая портреты, к балкону и спрыгнула вниз, атонально, истошно крича.
Но не упала…
Председатель, без сил рухнувший в кресло, и так и оставшийся в нём навсегда, видел, как она, запутавшаяся в ураганных пучинах, горьким прощальным смешком мёртвых губ начертала: «Дурак», - и распалась на части, уносясь алыми лоскутами к разодранной вене Невы… вернувшись под крест режиссёра посмертной, насильственной роли для дерзостной донны – неистовой Коломбины, чья дикая страсть к Скарамушу, песней Мэри вмешавшись, игриво, укротила чуму.
Коби Криштуфек Кёль, несчастный барон, любивший порядок и власть, гордившийся своим постом Председателя – довольно излишне – тогда понял всё: насколько ничтожен он сам и его так называемая власть в сравнении с тем, кто в действительности вершит свой суд здесь, среди тысяч разбитых оков и забытых томов, под прикрытьем зыбучих туманов, колючих дождей и бледных покровов плащей роковых эпитафий.
_________
Камера Пыток
_________
Надзиратель, закутавшись в плащ, шёл под факелом раннего света по подземным дорогам – туннелям под кожей фасадов и каменных титл масонских садов.[195] Шуршащей клокочущей массой за ним двигались стены – стервятники крысами призрачных переходов приветствовали своего господина, ложась острым праховым хвостом на гротескную тень: медным сфинксом седой мантикоры[196] Надзиратель, неспешно, лязгая связью чугунных ключей, пересекал мутные коридоры, вскрывая, как консервные банки, арки ветхих отсырелых дверей.
Неподалёку гремело метро – он слышал, как ползут поезда: трутся, вибрируя, словно шершавые тромбы об ограды кровеносных сосудов. Каждый день множество разных людей спускалось под землю, принося с собой ворохи рвущих, ревущих эмоций, от которых, как от сочных морфинов, кружилась голова, и Город пожирателем лотоса[197] млел от богатого вкуса невинных и грозных соблазнов. Но сегодня обычные люди не привлекали его, и проснувшийся царь всё шипел, подгоняя, зовя Надзирателя – точить лезвия камеры пыток.
Где-то извне, под Елагиным островом, за одной из сокрытых дверей анфилады дворца[198] расположился вход в тайную залу. В ней под мелодии Баха прожигались холсты, дробились колонны, ломались в коленах мосты, медные всадники клинками поражали сознания, растаптывали в пыль спрыгнувшие с парапетов львы. Сюда направлялся палач – городской Надзиратель.
Включив граммофон, он замер посреди тусклой залы, раскинув в стороны смуглые мощные руки, словно чёрные крылья, по которым пеплом заструились стервятники, разносясь по углам, впиваясь в орудия пыток, становясь их душой… под глухой переливный гобой[199]. Инквизитор над острием Бдения[200], дирижёр демонических ран – Надзиратель захлопнул глаза и, жонглируя болью, сквозь зубы пустил тихий ропот, с силой дёрнув за нить, поднимая на дыбу рассвет.
Ясный занавес утренних тюлей окрасился кровью.
Небо страсти и смерти потекло по купольным щекам.
_________
Церковь Смерти
_________
Седым монолитом над склепами улиц, переполненных смрадом безжизненных тел, возвышался костёл, бередивший небесные раны остриями готических шляп. Здесь, в полумраке свечей над рядами забывшихся душ и скелетами исповедален вздыхала органной тоскою томлёная Смерть – в упоенье анисовых мадригалов. Гипнотическим тоном под перкуссии колоколов призывала она в свою церковь утративших тело, и волю, павших на площадях и проспектах, словно воины на поле жестокого боя, поражённые дикой охотой кровавых богов. Это большее, что она могла сделать – смертельная пани, насильно брошенная за конвейер, приглушающий стоны, похищающий память, обрывающий последнюю нить, что тянет к живым. И поэтому вновь извлекала неистовый гимн, звучной дрожью органа надеясь хоть как-то заполнить ту болезненную пустоту, что поселилась в них – людях, из любви к которым она хотела стать самой прекрасной, исключительной Смертью… но трупов всё больше… и, время не в силах замедлить, она начала уставать.
Наконец, дав себе передышку, Пани Грожне, закрыла глаза, горько усмехаясь сама себе и своей нелепой беспомощности. Допив с резким взмахом руки, словно водку, микстуру самбуки, она затянулась сладким ягодным дымом, пуская его через нос между трещин мозаичных окон на ранние променады по трубам мощёных кремационных печей. Так они уходили – отпетые души – а она даже не знала их лиц, не слышала главных, слезливых, последних желаний. "Не время для чая…"
Нет, не о том она мечтала, когда впервые приехала в Санкт-Петербург – винтажная пани, каблуками под ритмы Сен-Санса[201] покорившая северный сонный вокзал. Влюбившись в город – его характер и архитектуру, она полюбила и людей, здесь живущих, не зная, что большинство из них – пленники этих каналов, парков, дворцов. И едва ли не в каждом, с кем она пила чай, на десяток кривых и разбитых зеркал приходилось только одно лишь слегка искажённое отражение. Но ей приходилось видеть их все. Виной ли тому женская чувственность, участие или достаточно редкий для Смерти фантастический альтруизм – всё сильнее она погружалась на дно приглянувшегося ей мира, узнавая, что скрывает фасад петербургских красот. И, вступая в борьбу с жестоким, насмешливым городом, Пани Грожне продолжала находить в себе силы слушать каждого, уделяя им время за чашечкой чая в собственном гостеприимном, уютном кафе. А северный идол всё чаще требовал свежей крови.
И вот теперь – что ни на есть – чума. Волна за волной, словно шторм на недавно, казалось, спокойно плескавшемся море. Стихийное бедствие – почти форс-мажор – и наверняка не знает никто, что стоит за всем этим. Даже Видящие – и те поломают головы какое-то время, когда доберутся в архивах до произошедшего. Но вряд ли будут разбираться. В их компетенции – люди, а не камни безжизненных городов. "Но этот Город – живой. Маньяком за крепостной стеной он поджидает новые свежие души. Они исчезают, растворяются в нём, становятся частью ансамбля – великих творений, привлекающих взгляды, сердца, похищающих новые жизни во славу его венца."
- …не находят покой, и я слышу их зов, но не могу вырвать из заключения цепких когтей незримого сфинкса, царящего здесь… как я могла полюбить этот надменный безжалостный город!?
Смерть убила окурок, слушая, как эхо её крика умирает, ложась под шатром. Она часто сравнивала свою работу с исповедью, суть которой в возможности помочь или даже спасти. Но с каждым днём ей казалось всё больше, что стала похожа на печь, где сгорают останки, а после выпадают осадками, бродят туманами, воем грызут тишину. "Городские стервятники…"
- Так не пойдёт.
Поднявшись, решительным взглядом винтажная пани посмотрела на человека, стоявшего тихо, задумчиво, в тёмном углу.
- Как, ещё раз, тебя зовут?
- Доминик Фэй…
- Буду звать тебя Анку. Ты ведь знаешь, кто это?
- Да.
- И работа тебе достанется соответствующая. Наёмник, значит?
- С этим покончено.
- Может и так, - Смерть заговорщически улыбнулась, - будешь теперь работать на меня.
- Что делать?
- Подметать, - и, развернувшись, она пошла к выходу, кокетливо покачивая бёдрами в вызывающих, алых шелках, - Следуй за мной.
"Нет уж! Я не та Смерть, что слепо бросает, сжигает, плюётся вдогонку… Даже чашечки чая не предложит! Какой моветон!"
195
Отсылка к символистическому Ордену Масонов и его предположительной связи со многими таинственными местами Санкт-Петербурга.
197
Лотофаги (поедающие лотосы, греч.) – по древнегреческим представлениям народ, живший на острове в Северной Африке, находившийся под властью лотоса, поедание плодов которого давало им забвение. Здесь используется в контексте существа, жаждущего вечного наслаждения
198
Елагиноостровский дворец, именуемый также Дворец Дверей (по легенде, в нём много дверей-обманок). Предполагается, что в него ведёт подземный ход из одного из расположенных неподалёку павильонов
200
Бдение (или «охрана колыбели») – инструмент для пыток, идея которого заключается в том, чтобы держать жертву в бодрствующем состоянии так долго, как только возможно. Пытка бессонницей и долгой мучительной болью – делает жертву похожей на марионетку в руках палача