Пока Нанга и Седрик переодевались, Анне заказала ужин. Она задумчиво ждала их. От бюро до отеля было меньше пяти минут ходьбы. К их столу подошел портье. Он вручил письмо для Нанги. Срочное письмо из Праги. Через минуту пришел Седрик.
— Дурацкая погода, — сказал он. Он взял письмо и прочел отправителя.
— Доктор Борос. Могу представить себе, что он пишет.
— Возможно профессору нехорошо.
— Может быть.
— Почему вы так намокли, Седрик? Вы искали грибы?
— Да, — сказал он, — но мы не нашли ни одного гриба.
Анне прикусила губу.
— Извини, можно я спрошу?. Ты расскажешь мне, как прошла беседа?
— А, беседа. Вулько не придерживается этого мнения.
— Об этом я догадывалась.
— Да, у тебя еще вчера были сомнения.
Он свернул салфетку в геометрическую форму.
— Вы спорили?
— Вообще-то нет. Оставим это, это безнадежно.
— Мне жаль, Седрик, — сказала Анне и дотронулась до его руки. — Я пожелала бы вам успеха.
— Спасибо, Анне, я знаю.
Она прекратила вызывать его на разговор. Он сказал: «Извини, я немного раздражен. У меня пропал аппетит.
Он осмотрелся. Зал наполнился людьми. За столами сидели курсанты-летчики и молодые космонавты в форме. Из динамиков доносился баритон оперного певца. Вдалеке гремела отступающая непогода.
Пришла Нанга. Он протянул ей письмо.
— Надеюсь, хорошие новости о профессоре Шагане…
Она вскрыла письмо и прочла его. Анне не сводила с нее взгляда и думала: Будь я мужчиной, она бы мне понравилась. И она тоже хотела бы понравится, она снова одела новые украшения…
Нанга протянула Седрику письмо.
— Оно заинтересует Вас.
Седрик прочел: «Дорогая Нанга, мне жаль, что я должен подлить немного полыни в бокал с Вашими надеждами, но я предупреждал Вас. Через день после Вашего отъезда Ваш медведь поднялся с постели. Жар отступил, и он окончательно встал на ноги, у него прошел даже кашель. Конечно же, я должен был объяснить ему Ваше отсутствие. Я сказал ему правду. Он был, мягко выражаясь, весьма несдержан. Вечером у него была беседа с Сокольниковым и доктором Фишером. Результат: большая Meaculpa. Он сам изложит Вам свою точку зрения. Чтобы Вы знали. Теперь Вы сами знаете, что делать. Возможно, дело увенчается успехом, если нет, оставьте все как есть. Я надеюсь получить от весточку вас. Всегда Ваш друг, Борос Имре».
— Большая Meaculpa, — пробормотал Седрик, — сначала они производят дитя на свет, а затем отказываются от отцовства.
Официант сервировал стол и наполнил бокалы вином. Нанга сказала: «Виновны только я одна. Я подбила его к тому, чтобы он больше не умалчивал о своем открытии. Он предугадывал все развитие событий.
— Он верил в это, иначе бы он никогда не поехал бы в Прагу.
Она замолчала и почувствовала его испытывающий взгляд. Затем и Нанга посмотрела на него, и они забыли в эти секунды о Шагане и «Дарвине», и они также не думали о том, что за столом сидел третий.
Отношения между Анне и Седриком были больше, чем просто дружбой, несмотря на то что никогда не велась речь о любви или о продолжительной связи. Теперь Анне впервые нашла повод поразмыслить о своих отношениях с Седриком; и само собой напрашивалось то, что Нанга играла важную роль в этих размышлениях. Это был поток неожиданно проснувшихся ощущений, который привел ее в этот вечер на третий этаж отеля, где находился номер Нанги.
Нанга сидела одетая на кровати, когда в дверь постучали. Она ожидала телеграммы от Шагана и удивилась, когда увидела, как вошла Анне. Она догадывалась о причинах, подвигших Анне к этому визиту, и приготовилась выслушивать упреки в свой адрес. Но Анне, казалось, была далеко от того, чтобы во весь голос заявить о таких ощущениях. Она дружелюбно извинилась за поздний визит, ей не давал покоя тезис Шагана. И только потом, когда Нанга еще раз изложила свою точку зрения, Анне сказала: «Я не могу представить себе, что Вы серьезно верите в него, Нанга. Вы эти только развели смуту, больше ничего».
Нанга ответила: «Они правы, Анне, но я сделала это с хорошими намерениями. Новые идеи всегда сначала опираются на смуту. А кого этот тезис касается больше, чем близких родственников погибших?