Замечания нашлись лишь у троих из 123 участников пленума: у Г.Н. Каминского — недавно утверждённого наркомом здравоохранения СССР, И.П. Жукова, незадолго перед тем освобождённого от должности замнаркома связи СССР и утверждённого наркомом местной промышленности РСФСР, и у И.С. Уншлихта — секретаря отныне существующего только номинально Совета Союза ЦИК СССР. Судя по их предложениям, они, скорее всего, пытались имитировать заинтересованность и активность, демонстрируя одновременно полное непонимание того, чем является конституция как юридический документ.
После такого более чем странного обсуждения наиважнейшего для жизни страны документа председательствовавший на пленуме Молотов предложил проголосовать за утверждение окончательного текста конституции. Конечно, ещё по-старому, по-советски, простым поднятием руки. Все участники пленума единогласно поддержали так и не обсужденный ими всерьёз текст, хотя это и не имело уже никакого значения[377].
Первый вопрос повестки дня занял всего десять минут. Затем Молотов предоставил слово Ежову для доклада по второму вопросу — «О троцкистских и правых антисоветских организациях», который внесли на рассмотрение пленума в момент его открытия.
Этот доклад стал для Ежова дебютным в новой роли наркома внутренних дел. Отсюда, скорее всего, порождённая волнением косноязычность при выступлении, композиционная рыхлость, повторы, путаница при указании фамилий и должностей. Но вполне возможно, огрехи доклада были порождены тем, что на его подготовку у Ежова оказалось слишком мало времени.
Начал выступление Николай Иванович с убийства Кирова. И не только потому, что мотивом столь неоспоримого преступления слишком легко можно было считать политический теракт, но и из-за того, что материалы по этому делу он знал превосходно, ибо знакомился с ними по ходу следствия как председатель КПК, а позже положил именно их в основу своей рукописи в 230 машинописных страниц «От фракционности к открытой контрреволюции».
Наиболее примечательным для начала доклада оказалось неожиданное признание наркома. В полном противоречии и с решением суда в январе 1935 г. по делу Зиновьева и Каменева, и с пропагандистскими материалами Ежов заявил:
«Доказательств прямого участия Зиновьева, Каменева, Троцкого в организации этого убийства следствию добыть не удалось… Равно не было доказано и то, что в убийстве Кирова принимали участие троцкисты»[378].
Поворот, по мнению Ежова, в разоблачении «контрреволюционной деятельности троцкистско-зиновьевского блока» наступил только в ходе августовского процесса. Лишь тогда следствию якобы удалось установить и само образование в конце 1932 г. «зиновьевско-троцкистского блока на условиях террора», и то, что этим блоком «намечалось убийство основных руководителей нашей партии и правительства». Для того-то и возникла связь между блоком и «белогвардейскими элементами у нас в Союзе» и с «иностранной разведкой, в частности, с гестапо». Кроме того, Ежов вменил в вину бывшим оппозиционерам ещё и то, что «троцкисты через своих сторонников, работающих в различного рода хозяйственных и советских учреждениях, воровали государственные средства»[379].
Так Ежову удалось выполнить указание недавней «Директивы», обвинявшей в преступной деятельности не только троцкистов, но и зиновьевцев, связав их неким «блоком». Удалось ему и очертить круг тех преступлений, в которых отныне следовало обвинять всех без исключения сторонников различных оппозиций. Кроме того, отметил нарком и ещё одну особенность, с его точки зрения обозначившуюся уже после августовского процесса. Оказывается, арестованные за последние три месяца троцкисты ранее не вызывали никаких «прямых подозрений в том, что они могут вести… контрреволюционную работу»[380].
Наибольшее внимание в докладе Ежов уделил структуре и конкретной деятельности разоблачённого НКВД «блока». Его, оказывается, возглавляли Пятаков, Сокольников, Радек и Серебряков, что явствовало из их собственных и Зиновьева «признаний». Назывался он «запасным центром» и руководил вредительством и террором по всей стране. Именно ему подчинялись все региональные группы в Западной Сибири, Азово-Черноморском крае, на Урале и другие[381].
Ежов не мудрствовал лукаво, а точно следовал «Директиве», устанавливая «руководителей» преступных групп, объявляя ими тех, кто в прошлом являлся видным деятелем той или иной оппозиции и потому был в своё время выслан в провинцию, где и работал многие годы. Например, Коцюбинского, Белобородова, Муратова. Затем нарком прибёг к иному, чисто формальному приёму. Связал бывших оппозиционеров, занимавших большие посты в промышленности и на транспорте и «разоблачённых» в последние месяцы, с теми, кто им подчинялся напрямую или работал вместе с ними.