Характер решений — весьма мягкий, скорее напоминающий обычные превентивные меры, которые узкое руководство использовало с декабря 1936 г., — свидетельствовал о неожиданно появившемся сомнении в безусловной лояльности высшего начсостава армии. Возникла ещё только обеспокоенность, ибо пока всё обходилось без предъявления обвинений, снятий с должностей и арестов. Ну а такую настороженность, как можно предполагать с большой долей уверенности, должна была породить некая важная информация Ежова в его своеобразной формально-биографической интерпретации реальных событий.
3 мая был арестован комбриг запаса М.Е. Медведев, отправленный в отставку с должности начальника ПВО РККА в августе 1935 г., — один из основных подозреваемых в причастности к «Кремлёвскому заговору». И потому НКВД и лично Ежов могли уже рапортовать о завершении следствия по делу «Клубок», тянувшегося более двух лет. Можно было готовить обвинительное заключение и передать суду решение судьбы не только А.С. Енукидзе, Р.А. Петерсона, М.Е. Медведева, но и В.К. Путны, Н.Г. Егорова, М.А. Имянинникова. А если понадобится, то присоединить к ним остававшегося на свободе комкора Б.М. Фельдмана, две недели назад возвращённого на свою старую должность заместителя командующего войсками Московского военного округа, и даже, в случае особой необходимости, М.Н. Тухачевского. Но именно такой итог следствия никак не мог устроить ни Ежова, ни ответственных работников главного управления госбезопасности НКВД, занимавшихся делом «Клубок», ибо он не приносил почёта. Ведь дело являлось не их собственным достижением, а всего лишь досталось в наследство от Ягоды. Мало того, каждому была понятна невозможность его огласки даже в виде крохотной, в несколько строк, газетной информации «В НКВД СССР» или «В Прокуратуре СССР».
Славу позволяло стяжать иное: превращение давнего, известного практически единицам, намерения дворцового переворота в только что раскрытый, обширный и широко разветвлённый военный заговор. Для этого требовалось объединить дела всех уже находившихся на Лубянке военнослужащих в звании от полковника и выше, изменив ранее предъявленные им обвинения. Забыть о том, что В.М. Примаков и В.К. Путна ещё в августе 1935 г. признали себя участниками «боевой группы троцкистско-зиновьевской организации»; М.И. Гай, Е.Е. Прокофьев и З.И. Волович дали в апреле 1937 г. показания о связях Ягоды с М.Н. Тухачевским, А.И. Корком, Б.М. Шапошниковым и другими[490]; А.С. Енукидзе и Р.А. Петерсон взяли на себя и организацию, и руководство подготовкой переворота. И найти нечто объединяющее не только уже арестованных, но и тех потенциальных жертв, которым только предстояло «признаться». Таким же общим для них являлась служба в РККА прежде всего с 1918-го по 1924 г., когда председателем Реввоенсовета Республики и наркомом по военным и морским делам являлся Л.Д. Троцкий.
Действительно, служба в Красной армии, особенно во время гражданской войны, связывала слишком многих. Так, в 1920 г., когда шла советско-польская война, в прямом подчинении у Троцкого находились командующий Западным фронтом Тухачевский и член реввоенсовета фронта И.Т. Смилга, впоследствии видный сторонник Троцкого. Непосредственно подчинялись Тухачевскому троцкист Е.Л. Пятаков — командующий 15-й армией, сторонники Зиновьева М.М. Лашевич и Е.Е. Евдокимов, последовательно командовавшие 7-й армией, В.К. Путна — командир 27-й стрелковой дивизии. Даже то, что и Евдокимов, и Пятаков уже были приговорены к высшей мере наказания на августовском и январском «московских» процессах, в глазах Ежова служило лишним подтверждением давних «связей» их с Тухачевским, а того — с Троцким. Такую цепочку можно было выстраивать любой длины…
Беспроигрышной картой в игре Ежова вполне мог быть ещё и Каталонский путч, который далеко не случайно именно в те дни связали с троцкистами ПОУМ. И не только путч сам по себе. Гораздо большее значение имело то, что в Барселоне в те дни как генеральный консул СССР находился не кто иной, как В.А. Антонов-Овсеенко, который вместе с Троцким возглавлял, по сути, Красную армию, находясь на должности начальника Политуправления РККА с августа 1922-го по январь 1924 гг. Сталин не только вспомнил о нём в заключительном слове на XIII партконференции, но ещё и сообщил, что тот-де «прислал в ЦК и ЦКК совершенно неприличное по тону и абсолютно недопустимое по содержанию письмо с угрозой по адресу ЦК и ЦКК призвать к порядку «зарвавшихся вождей»»[491].
491
Тринадцатая конференция Российской коммунистической партии (большевиков). М., 1924. С. 155; Сталин И. Собр. соч. Т. III., 1952. С. 43.