Признал Енукидзе и другое: то, что принял Раевскую на службу в правительственную библиотеку, несмотря на возражения НКВД; что затянул реорганизацию охраны Кремля, намеченную именно им ещё осенью 1934 г.; что принятие на работу в аппарат ЦИК СССР «бывших людей» явилось с его стороны потерей бдительности, хотя «об этих лицах известно было также и органам наркомвундела».
Словом, построил свою защиту Енукидзе весьма умело, даже профессионально, и завершил выступление весьма своеобразно:
«Мне кажется, что в дальнейшем ни годы мои, ни здоровье не позволят мне подняться на ту высоту доверия, которую я занимал. Несмотря на это, я ни в малейшей степени не прошу у партии снисхождения. По отношению ко мне нужно применить именно ту меру, которая может послужить уроком в дальнейшем для всякого коммуниста, стоящего на том или ином посту, чтобы действительно усилить бдительность и поставить работу нашей партии и наших советских органов так, чтобы они могли спокойно и плодотворно работать»[172].
Явная двойственность выступления Енукидзе, его готовность, с одной стороны, принять любое наказание и с другой — решительное отклонение практически всех предъявленных обвинений, недвусмысленное напоминание, что слишком многое, ставящееся ему в вину, делалось им совместно с НКВД, неизбежно вызвали возобновление прений.
Первый секретарь Свердловского обкома И.Д. Кабаков предложил «внести вопрос» о Енукидзе «в судебные органы. Надо его осудить по существу его преступлений»[173].
Член ПБ, оргбюро, секретарь ЦК ВКП(б) и одновременно нарком путей сообщения Л.М. Каганович в полемическом задоре приоткрыл завесу тайны, окутывавшей ход дела Енукидзе, рассказал о том, о чём участники пленума могли лишь догадываться, связывая воедино немногие известные им факты.
«Как только, — поведал Лазарь Моисеевич, — получили первые данные об аппарате ЦИК, тов. Сталин собрал нас, поставил вопрос, что надо Енукидзе снять с поста секретаря ЦИК… Затем по ходу следствия, когда выяснились ещё другие факты, тов. Сталин поставил вопрос, что нельзя держать Енукидзе на таком посту, как пост председателя Закавказского ЦИК. Сняли его с поста председателя Закавказского ЦИК и дали ему работу уполномоченного по курортам в Кисловодске. Сейчас, когда выяснились все материалы, о которых доложил тов. Ежов, совершенно ясно, что Енукидзе должен понести серьёзное наказание»[174].
Пожалуй, самой агрессивной и нетерпимой оказалась речь Ягоды. И это понятно, ибо ему пришлось прежде всего защищать себя и своё ведомство. Защищать, пренебрегая тем, что слишком хорошо было известно участникам пленума о реальной практике подбора кадров. «Я думаю, товарищи, — начал выступление Ягода, — что Енукидзе своим выступлением уже поставил себя вне рядов нашей партии». Заявил он так наверняка для того, чтобы пресечь на корню слишком опасное для него дальнейшее обсуждение вопроса о проверке НКВД сотрудников Кремля, об ответственности за политическую их благонадёжность прежде всего СПО. Мало того, Ягода попытался всю вину за провал такой работы, явно не относящейся к компетенции Енукидзе, возложить именно на него.
«Енукидзе не только игнорировал наши сигналы, но завёл в Кремле своё параллельное «ГПУ», и, как только выявлял нашего агента, он немедленно выгонял его. Конечно, всё это не снимает с меня ответственности. Я признаю здесь свою вину в том, что я в своё время не взял Енукидзе за горло и не заставил его выгнать всю эту сволочь… Всё, что говорил здесь Енукидзе, это сплошная ложь… Вы здесь перед пленумом столько налгали, Авель, что нужно не только исключить вас из партии, нужно, по-моему, арестовать вас и судить»[175].
Лишь потому, что на заседании появилось непредусмотренное предложение, высказанное Косиором и Ягодой, — арестовать Енукидзе и судить его, Ежову пришлось выступить вновь, на этот раз в роли уже не прокурора, а судьи. Он вынужден был признать достаточно серьёзными промахи в работе органов безопасности. «Вину НКВД, — отметил Николай Иванович, — когда она есть, никто и никогда не замазывал». Напомнил об осуждении Медведя и «других коммунистов, виновных в служебных упущениях, связанных с убийством тов. Кирова». И вслед за тем окончательно сформулировал требующееся решение: