Первое протокольное заседание обязало подкомиссии подготовить свои предложения в двухмесячный срок, то есть к середине сентября. На деле первые наброски статей новой конституции начали поступать лишь полтора месяца спустя после назначенного срока, в ноябре 1935 г. Объяснялась задержка выявившимися серьёзными расхождениями о допустимых пределах отступлений от основного закона 1918–1924 гг. Так, Н.В. Крыленко, нарком юстиции РСФСР, вошедший просто членом в подкомиссию судебных органов, резко выступил против разделения власти на две самостоятельные ветви, а также и выборности судей (последнее предложил А.Я. Вышинский, вряд ли без предварительной консультации со Сталиным). После длительных прений члены правовой подкомиссии согласились на компромисс: сохранить выборность судей, но только низшей инстанции, народных. Не скрывал своей позиции и Бухарин. Он настойчиво требовал не предоставлять избирательные права всем без исключения гражданам, к чему призвал Молотов на VII всесоюзном съезде Советов, но вместе с тем согласился на замену чисто советской избирательной единицы, производственной, на свойственную буржуазным странам территориальную[209].
Так уже осенью 1935 г. обнаружилось, что даже на чисто рабочем этапе переработки старой конституции чётко обозначились принципиальные, идейные разногласия между группой Сталина и видными в прошлом ортодоксальными партийными деятелями, не желавшими поступиться своими принципами. Видимо, потому-то Сталину и пришлось отказаться от дальнейшего делового сотрудничества со всеми членами комиссии, поручив подготовку текста нового основного закона лишь тем, кому он мог полностью доверять. То есть уже входившим в подкомиссии: по общим вопросам — А.И. Стецкому и по экономическим — Я.А. Яковлеву, а также Б.М. Талю, до того момента вообще непричастному к деятельности какой-либо подкомиссии.
Глава восьмая
Приближавшийся 1936 г. казался на редкость счастливым, вызывавшим лишь оптимистические настроения. Слишком уж многое возвещало о грядущих весьма серьёзных переменах к лучшему, порождало уверенность в том, что необычайно трудные последние восемь лет уходят навсегда.
Незаметно, без излишней шумихи, каких-либо широковещательных заявлений страна расставалась с карточной системой. С 1 октября была восстановлена свободная продажа мяса и мясопродуктов, жиров, рыбы и рыбопродуктов, сахара и картофеля, с 1 января — промтоваров. А с 1 февраля ликвидировался и Торгсин[210] — последний реликт уже далёкого НЭПа, — сеть специальных магазинов, где всё что угодно, но только за твёрдую валюту либо за золото, драгоценности, антиквариат можно было купить даже в период существования карточной системы. Тех самых магазинов, которые слишком долго раздражали своим неиссякаемым изобилием людей, особенно тогда, когда буквально всё, от одежды и мебели до белого хлеба и масла, являлось дефицитом.
О наступающих переменах возвестила не одна лишь отмена карточек. Восстанавливалось празднование Нового года с традиционной ёлкой. Были возвращены гражданские права тому празднику, с которым, как религиозным, партия и государство боролись всё последнее время весьма решительно, даже запретив — для начала циркуляром Наркомзема РСФСР от 11 декабря 1928 г. — рубку елей. Кандидат в члены ПБ, второй секретарь ЦК КП(б) Украины П.П. Постышев вдруг предложил повсеместно организовать, правда, лишь для детей, в дни зимних каникул новогодние праздники. Первым подхватил инициативу МК ВЛКСМ. Разослал телеграммы по всем своим организациям, рекомендуя провести ёлки в парках, домах пионеров, школах. Вслед за тем как-то просто, естественно вспомнили и о взрослых. За десять дней до наступления Нового года газеты опубликовали предельно скромную, всего в три строки, информацию: «По предложению ВЦСПС Совнарком Союза ССР постановил выходной день 30 декабря (в то время в стране существовала шестидневка — Ю.Ж.) перенести на 1 января»[211]. И в ночь с 31 декабря на 1 января впервые за все годы советской власти прошли новогодние балы в московском Доме союзов, ленинградском Александровском дворце, во многих клубах, домах культуры страны.
Столь же многозначительной, обещавшей важные политические перемены, хотя и несколько ограниченного характера, выглядела опубликованная «Правдой» статья первого секретаря Азово-Черноморского крайкома Б.П. Шеболдаева «Казачество и колхозы». Её название, сочетание долгое время сугубо негативного по смыслу слова «казачество», ассоциировавшегося прежде всего с теми, кто подавлял революцию 1905 г. и воевал на стороне белых в гражданскую войну, со словом «колхозы» — предельно новым, советским, связанным исключительно с коллективизацией, строительством социализма, как бы предполагало очередную филиппику в адрес казачества. Однако содержание статьи опровергло такое ожидание.