В той же тональности оказался выдержанным и весь доклад. Возможно, столь либеральная, гуманная позиция Ежова объясняется тем, что текст, чего нельзя исключить, готовил для него Г.М. Маленков, в недавнем прошлом не раз приходивший на помощь своему начальнику по ОРПО именно в работе по проверке партдокументов. Но самым показательным для оценки настроений узкого руководства стало отношение к проблеме, высказанное Сталиным.
В виде реплики:
«Ежов: При проверке партдокументов мы исключили свыше 200 тысяч коммунистов.
Сталин: Очень много.
Ежов: Да, очень много. Я об этом скажу. Сколько у нас есть апелляций и сколько мы, вероятно, восстановим в результате апелляций, но свыше 200 тысяч мы имеем исключённых.
Сталин: Если исключить 30 тысяч… (пометка стенографистки «не слышно» — Ю.Ж.), а 600 бывших троцкистов и зиновьевцев тоже исключить, больше выиграли бы»[262].
И в коротком выступлении при прениях по докладу:
«Сталин: …Нельзя ли некоторых или многих из тех, которые апеллируют, восстановить как кандидатов?.. Почему нельзя было бы часть апеллирующих, поскольку их невозможно, по имеющимся материалам, восстановить полностью как членов партии, восстановить их в качестве кандидатов в члены партии? Почему нельзя этого сделать?
Голоса: Можно, можно!
Сталин: Запрещений нет на этот счёт, хотя прямых указаний в уставе тоже не имеется.
Голоса: Это сейчас делается.
Сталин: Нет, я думаю, что это не делается. У нас до сих пор ещё среди партийных руководителей царит этакое, как бы сказать, валовое отношение к членам партии. Тебя исключили, ты апеллируешь. Если тебя можно восстановить полностью как члена партии — хорошо. Нельзя — так ты останешься вне партии. Прерывается всякая связь с партией… Насчёт того, что 200 тысяч человек исключили из партии, больше 200 тысяч. Что это значит? Это значит, что мы очень легко и невнимательно людей принимаем в партию. Это экзамен для партии, и экзамен с минусом. Бесспорно. Если партия, стоящая у власти, имеющая все возможности политически просветить своих членов партии, поднять их духовно, привить им культуру, сделать их марксистами, если такая партия, имея все эти огромные возможности, вынуждена исключить 200 тысяч человек, то это значит, что мы с вами плохие руководители»[263].
Та же мягкость, но уже чисто внешне, проявилась при обсуждении последнего пункта повестки дня. В «текущих» оказалось только одно дело — персональное А.С. Енукидзе, его заявление о восстановлении в партии: Молотов и Сталин пояснили, что Авель Сафронович обратился в ЦК со своей просьбой ещё в ходе работы прошлого пленума, но тогда обсуждать такой вопрос было явно преждевременно. Как заметил Сталин, «вышло бы — на одном пленуме исключили, на другом приняли». Однако резолюция, предложенная Молотовым, оказалась весьма своеобразной: всего лишь снять «запрещение о принятии т. Енукидзе в партию и предоставить этот вопрос решить местным организациям, куда он может обратиться»[264].
Линия поведения, избранная широким руководством — демонстративное равнодушие к новой конституции, столь весомо продемонстрированная в ходе работы пленума, вскоре проявилась вновь. 11 июня президиум ЦИК СССР принял не вполне ожидаемое от него постановление, одобрившее проект, но назначившее созыв Всесоюзного съезда Советов на 25 ноября[265], а не на начало или середину месяца, как того добивались Сталин и Молотов. Через день все газеты страны опубликовали проект нового основного закона, а 14 июня ввели предусмотренную докладом Сталина рубрику «Всенародное обсуждение проекта конституции СССР», под которой стали помещать отклики граждан — рабочих, крестьян, инженеров, врачей, учителей, красноармейцев, командиров Красной армии, кого угодно, но только не членов широкого руководства.
Исключением стали статьи в «Правде» лишь двух первых секретарей крайкомов — Закавказского — Л.П. Берии и Сталинградского — И.М. Варейкиса. Первая из них, случайно или сознательно, содержала довольно примечательную фразу, раскрывавшую затаённые опасения узкого руководства:
«Нет сомнения, что попытки использовать новую конституцию в своих контрреволюционных целях будут делать и все заядлые враги советской власти, в первую очередь из числа разгромленных групп троцкистов-зиновьевцев»[266].