Кроме Берии и Варейкиса, из видных партийных и государственных деятелей страны откликнулись лишь те, кто входил в состав Конституционной комиссии: В.М. Молотов, М.И. Калинин, Н.В. Крыленко, А.Я. Вышинский, А.И. Стецкий и К.Б. Радек. Почему-то не высказали своего мнения члены ПБ Г.К. Орджоникидзе, А.И. Микоян и кандидат в члены ЦК А.П. Розенгольц, выступившие в те самые дни с развёрнутыми докладами на заседаниях советов возглавляемых ими наркоматов — тяжёлой и пищевой промышленности, внешней торговли[267].
Подчёркнуто уклонились от обсуждения первые секретари ЦК компартий Белоруссии Н.Ф. Гикало и Армении А. Ханджян, они опубликовали в «Правде» (25 и 27 июня соответственно) экономико-географические очерки о своих республиках. Н.С. Хрущёв, первый секретарь МК, нашёл, что несомненный интерес для читателей представляет содержание подписанной его именем статьи «Как мы организовали Дом пионеров и детские парки» (29 июня). Первый секретарь Винницкого обкома В.И. Чернявский счёл необходимым обратиться к перспективе урожайности в области зерновых и свеклы (1 июля), а Донецкого обкома С.А. Саркисов — к проблеме технологии добычи угля (4 июля). Их отношение к происходящему разделял и член ЦК А.С. Бубнов — нарком просвещения РСФСР. Он, но только после публикации постановления ЦК, подготовленного А.А. Ждановым, обрушился с критикой на сторонников педологии, которых сам же совсем недавно поддерживал.
Члены широкого руководства не желали объяснять причину, побудившую их занять именно такую позицию, однако она была понятна очень многим, и не только сталинской группе. Известный писатель М.М. Пришвин, давно отошедший от политики (до революции он примыкал к эсерам), в своём дневнике, который вёл двадцать два года, записал 22 июня 1936 г.:
«Спрашиваю себя, кто же этот мой враг, лишающий меня возможности быть хоть на короткое время совсем безмятежным? И я отвечаю себе: мой враг — бюрократия, и в новой конституции я почерпну себе здоровье, силу, отвагу вместе с народом выйти на борьбу с этим самым страшным врагом всяческого творчества»[268].
Складывалась парадоксальная ситуация. С одной стороны, все члены ЦК дружно проголосовали за проект конституции, но с другой — никто из них не выступил открыто в её поддержку, что стало всё больше и больше напоминать откровенный саботаж. Группе Сталина пришлось срочно оценить серьёзность ситуации, в которой она оказалась, и выработать ответные меры, соответствующие навязываемым правилам игры.
Судя по дальнейшим событиям, узкое руководство вновь, как и в начале 1935 г., решило нанести упреждающий удар, который продемонстрировал бы и непреклонность его намерений, и то, что может ожидать его противников в случае продолжения противостояния. Оно возобновило опасную игру с огнём, непредсказуемую по своим последствиям.
Уже 19 июня, несомненно по указанию свыше, Ягода и Вышинский продолжили работу «по немедленному выявлению и полнейшему разгрому» троцкистских сил, приостановленную в конце марта. Подготовили и представили на утверждение ПБ список наиболее опасных, по их мнению, троцкистов, включавший 82 фамилии, которым можно было бы предъявить обвинение в подготовке террористических актов. Не ограничившись этим, они поставили вопрос о необходимости повторного процесса по делу Зиновьева и Каменева[269]. Узкое руководство, скорее всего, учитывая ход обсуждения конституции, решило не распылять силы и нанести окончательный по возможности удар одновременно по Троцкому, а также по сторонникам и Троцкого, и Зиновьева. Но чтобы упростить решение задачи, сделать главными обвиняемыми тех, кто уже находился в заключении, отбывая срок полученного год назад наказания.
Так, несомненно, зародилась идея заявить о якобы раскрытом очередном «антисоветском центре», на этот раз — «объединённом троцкистско-зиновьевском», провести с помощью суда над его «участниками» важную пропагандистскую акцию, обращённую в равной степени к политическим силам как внутри Советского Союза, так и демократических стран Запада. Это должно было ещё раз продемонстрировать решительный и окончательный отказ от старого курса, который ориентировался прежде всего на мировую революцию, для Лондона и Парижа связывался с «рукой Москвы», то есть с экспортом революции, что для всех олицетворялось двумя именами — Троцкого и Зиновьева.
Вести допросы только что арестованных и передопросы тех, кто уже находился в заключении, поручили весьма крупным работникам НКВД: первому заместителю наркома Я.С. Агранову, первому заместителю начальника иностранного отдела ГУГБ Б.Д. Берману, заместителю начальника СПО ГУГБ Г.С. Люшкову, заместителю начальника управления НКВД по Московской области А.П. Радзивиловскому, заместителю начальника СПО того же управления П.Ш. Симановскому[270]. Они столь быстро и успешно справились с заданием, что уже 29 июля узкое руководство смогло — от имени ЦК — утвердить «Закрытое письмо», извещавшее всех членов партии о якобы раскрытой новой «антисоветской организации», «троцкистско-зиновьевском блоке». Сводилось же «Письмо» фактически к трём пунктам.