Читать онлайн "Иностранный легион" - Балмасов Сергей Станиславович - RuLit

… Трудно мне это было сделать. Но умирать-то все-таки не хотелось. Кое-как дотащились. И вот попал сюда, в этот прекрасный госпиталь. Приехал я сюда весь окровавленный и грязный, положили сейчас же для осмотра, и одна американская сестра, высокая блондинка, увидев мою руку и, конечно, не предполагая, что я, такой черный и притом перепачканный французский легионер, говорю по-английски, сказала вслух: «Ну, этот умрет!» Я посмотрел на нее и ответил: «А может быть, еще не совсем?» Боже мой, что с ней сталось! Несмотря на всю тяжесть моего положения, мне жалко стало бедняжку, так она испугалась и сконфузилась. Наконец говорит мне, что руку надо отрезать по плечо. Я попросил зеркало, чтобы рассмотреть ее. Тяжелый был момент. Но я ясно видел, что рука пропала. Валяйте! Усыпляли меня каким-то препаратом, и в момент, когда у меня сознание терялось, я как-то спросил ту же сестру: «Неужели умру?» И она ответила мне уверенно и нежно: «Нет, я не дам Вам умереть!» После этого я заснул совершенно, как ребенок, успокоенный матерью. И вот теперь, как видите, я без руки. Хуже всего, однако, то, что я ее прекрасно чувствую. Почти все время у меня зуд в ладони отрезанной руки и страшная ломота в сочленениях. Так хотелось бы схватить ее. Ночью хватаешь пустое место, чтобы поправить руку. Страданий пока доставляет она мне много». И действительно, мой собеседник употребил невероятные усилия, чтобы продолжить спокойно говорить, в то время как лицо его искажалось от времени до времени судорогой сильной боли. В эту минуту объявили о приходе французского журналиста. Он как-то нахрапом набросился на Пешкова, и защититься от него не было никакой возможности. Он подверг раненого обстоятельному интервью, причем, между прочим, спросил: «А ваш знаменитый отец Горький? Он в тюрьме, не правда ли?» Пораженный Зиновий Алексеевич ответил, что ничуть. «А я слышал, что его за крайние убеждения держат в тюрьме. Но какой человек! Это поистине гений! Подумайте, выбиться из того, чем он был, и добиться того положения, каким он обладает!» И пошел, и пошел! Кое-как отделались… По выздоровлении Зиновий Алексеевич предполагает вернуться в Италию, где у него жена и четырехлетняя дочка. Я пожал ему оставшуюся руку, обещая сделать все возможное, чтобы повидаться еще с этим милым и смелым человеком, который с такой непринужденной легкостью, с таким лишенным рисовки спокойствием переносит несчастье, обрушившееся на него, как результат поступка, который он считал своим прямым и несомненным долгом». Однако очевидно, что Зиновий не все рассказал Луначарскому. Как свидетельствовал капитан легкой кавалерии спаги Э. Шарль-Ру, который был ранен легче Пешкова, нашел возчика, который отвез их на ближайшую станцию, где стоял санитарный поезд. Они проскочили в свободное купе. Когда их там обнаружил старший врач, то он был в страшной ярости и хотел их оттуда вышвырнуть. Тогда Зиновий вытащил здоровой рукой пистолет. У него был такой вид, что врач сразу пришел в себя и оставил их в покое. Но по прибытии в Париж Пешков улизнул с этого поезда, опасаясь мести, и стал «подпольным раненым». Капитан помог ему идти, по его свидетельству, шинель Зиновия к тому времени одеревенела от засохшей крови, в таком виде они и шли по улицам, пока не попали в американский госпиталь. По мнению Амфитеатрова, в американский госпиталь Пешков попал не случайно, а из-за хорошего знания английского. Там «он сделал много интересных знакомств, принесших ему затем немалую пользу в позднейшей военно-дипломатической карьере, а одно из них возымело огромное влияние и на его личную жизнь».[247] Сам Пешков, неоднократно вспоминая ту кровавую атаку под Аррасом, сравнивал ее с «картиной кромешного ада» и «с последними днями Помпеи». Как было написано в российской прессе того времени, сам Зиновий Пешков заявил по этому поводу: «Вас это хотя и удивит, но я вам скажу, что атака — приятная вещь, жаль только, что пришлось скоро уходить. Стоило для этого прожить 7 месяцев в траншеях».[248] «Приятная вещь», судя по письму «однокашника» Зиновия Пешкова по партийной школе Григория Алексеевича Алексинского Горькому, стоило Легиону очень дорого: «батальон, в котором он был, пострадал ужасно — уцелели единицы».[249] Горький встретил известие о ранении «дорогого Зины» необычно даже для хорошо знавших его — матом.[250] После боя под Аррасом маршал Жоффр 28 августа 1915 г. подписывает приказ о награждении Пешкова Военным Крестом с пальмовой ветвью, а 5 сентября он издал приказ об отпуске кавалера Военного Креста «для восстановления здоровья».[251] Несмотря на его очень низкий рост — 162 сантиметра, — это не создало ему большой проблемы для карьеры, которая только начиналась, и сам Пешков, очевидно, очень бы удивился, узнав о том, что его ждет в ближайшие годы. Казалось, что на этом путь Пешкова как военного завершен — какой он офицер без руки? Но нет. Легион не хотел отпускать от себя даже увечного Пешкова. Свидетельством тому служит тот факт, что даже приехать в Италию ему тогда было невозможно. Амфитеатров был вынужден просить посла России в Париже А.П. Извольского о содействии «приемному сыну известного Максима Горького. Молодой человек этот — мой сотрудник и друг, который, будучи уже бесполезным по увечью своему для армии, стремится возвратиться к своей семье в Италию, но встречает к тому затруднения в каких-то формальностях, длящихся бесконечно. Если Ваше превосходительство найдет возможность способствовать скорейшему отпуску Пешкова, сделайте истинно доброе дело, за которое будут глубоко признательны Вам его семья, друзья и наша газета. Представитель газеты «Русское Слово» для всех средиземноморских стран А.В. Амфитеатров».[252] Так или иначе, но вскоре после этого обращения Пешкову дали возможность выехать в Италию. Однако жизнь здесь у него не задалась. Знакомства его близкого друга, литератора Амфитеатрова, помогли вернуть Зиновия в строй уже офицером. Благодаря его хлопотам Пешкова отправили в составе особой агитационной миссии в США, где он не только собрал крупные пожертвования в размере 70 тысяч долларов — колоссальная по тем временам сумма, — но и добился расположения американских политиков, пользуясь своими связями с высшими представителями бизнеса США. Здесь же он завел и новые знакомства с влиятельными людьми, которые помогли ему сделать дальнейшую карьеру. Вообще, современники отмечали, что новые знакомства с кем бы то ни было, ему давались очень легко.[253] Во Франции посчитали, что миссия Пешкова сыграла не последнюю роль в том, чтобы американцы выступили на стороне французов в этой войне. Почести посыпались на молодого Пешкова, как из рога изобилия: по приезду его сделали капитаном и наградили орденом Почетного легиона «за исключительные заслуги по отношению к странам-союзникам».[254] В свою очередь, Пешков сделал широкий жест, подарив эти деньги американскому госпиталю, в котором ему спасли жизнь.[255] В это же время он, видя, что его жена, дочь кубанского казачьего полковника Бураго, встретила его возвращение и ранение очень холодно, закрутил любовный роман с англичанкой, графиней Черних, женой сараевского консула, который в 1914 г. способствовал австрийскому заговору против Сербии.[256] Вскоре после возвращения, 27 июня 1917 г., он был направлен в Россию для участия во Французской военной миссии вместе с другими русскоязычными политэмигрантами, отправившимися на Родину для помощи Временному правительству, т. к. считалось, что благодаря своим знакомствам с революционерами он может лучше найти язык с новыми российскими властями.[257] По приезду в Россию Пешков был прикомандирован к Деникину и некоторое время находился также в качестве военного атташе в Петербурге, при Временном правительстве. Но отношения его с новой революционной властью не сложились. После подавления Июльского путча 1917 г. большевиков Керенский, наивно полагавший возможность в то время «мира» между большевиками и другими «революционными» партиями, запретил Пешкову выступать перед солдатами и вообще народом с призывами вести войну до победного конца, дабы «не обострять ситуацию». В ответ на это Пешков уезжает во Францию и докладывает Пуанкаре об этом. Всю оставшуюся жизнь он не устает повторять о том, что после этого он мог Керенского только глубоко презирать. В то же время Корнилов для него навсегда остался великим борцом против мирового зла — большевизма, за единую и сильную Россию.[258] В октябрьские дни 1917 г. его жизнь, как «наемника Антанты», была в большой опасности, если вспомнить судьбу Английской военной миссии, которая была частично перебита большевиками. Несмотря на ежесекундную опасность быть убитым озверевшими солдатами и матросами, выплескивавшими в те дни всю свою ненависть на офицеров и «буржуев», Пешков не снимал тогда своей офицерской формы и смело ходил в ней по улицам. Однако он все же был вынужден в скором времени бежать из-за того, что его жизни стала угрожать непосредственная опасность со стороны новой власти. По данным Амфитеатрова, тогда он был просто влюблен в лидеров Белого движения, особенно Деникина, Корнилова и Колчака, и по этой причине «прежние каприйские приятели, уже определившиеся в то время воинствующими большевиками, рычали на Зиновия зверски, так что лучше с ними ему было и не встречаться».[259] После этого, в течение 3 лет, Пешков состоял во Французской военной миссии при белогвардейцах. Тем самым он бросал «тень» на своего «звездного» брата — Свердлова, одного из главных действующих лиц в большевистском руководстве и инициатора кровавого террора против казачества. Несомненно, о деятельности Зиновия большевики очень хорошо знали, но даже отказывались говорить о нем, дабы не огорчать его брата.[260] С юга России, от Деникина, он переезжает во Французскую военную миссию. Сначала он находится при атамане Семенове. Но об этом человеке у Пешкова был такой отзыв в вышестоящие французские инстанции: «Грабитель, вымогатель, отдает французское и английское оружие японцам, бесполезный в военном отношении».[261] В то же время по отношению к Колчаку его позиция была диаметрально противоположной: «Это был человек исключительно высокого патриотизма. Из всех политиков Сибири он поражал своей целесообразностью и бескорыстием».[262] После прихода к власти в Сибири Колчака Пешкова включают во французскую военную миссию генерала Жанена, и он доставляет в белый Омск документы об официальном признании Францией Колчака как лидера антибольшевистских сил. Однако в белой Сибири многие знали о том, что Пешков — брат Свердлова, и поэтому среди белогвардейского генералитета к нему было настороженное отношение. Генерал-майор русской службы Фельдман вообще считал, что через Пешкова к большевикам просачиваются важные сведения военного характера. После полугодичного пребывания в 1919 г. в Сибири Пешкова снова отправляют в 1920 г. на белый юг, где он находится во Французской военной миссии у генерала Врангеля и в меньшевистской Грузии. В этот момент имя Пешкова неоднократно отмечалось большевиками в числе расстрелянных, но они лишь выдавали тем самым желаемое за действительное. Во время эвакуации в ноябре 1920 г. белой армии из Крыма Пешков спас большое семейство Оболенских, посадив их на французский корабль.[263] По возвращении из России Пешков становится майором и около года занимается спокойной канцелярской работой в военном министерстве. Но уже в 1921 г. ему такая жизнь надоедает, и он едет в полк Легиона в Марокко, где становится комендантом крепостного округа на Среднем Атласе «Казбах-Тадла». По данным большевиков, в те годы якобы Пешков стал на их сторону, хотя эти данные никакими реальными действиями с его стороны не подтверждаются. Но по донесениям большевика М. А. Михайлова от 22 августа 1922 г., он якобы развернул среди подчиненных ему людей соответствующую агитацию.[264] В письме Горького в октябре 1922 г. видно другое: «На днях приезжал ко мне из Марокко Зиновий Пешков и сказал, что военная служба надоела ему и он хочет заняться культурной работой».[265] Сам Пешков открыто в то время заявлял, что Французский иностранный легион уже многие десятилетия «пользуется дурной славой».[266] Но только он в конце 1922 г. уходит из Легиона, как начинает понимать, что без этого подразделения уже не может жить. Как пишет Эдмонда Шарль-Ру: «В 1923 году Зиновий Пешков стал натурализированным французом и возбудил ходатайство о возвращении в Иностранный легион. В его рядах он совершает Марокканскую кампанию. Уже через несколько месяцев он становится легионным офицером».